посвятили в свое открытие Таллиса. Возможно, они не сошлись во взглядах, как мы с Мейером, и Чарльзу Фостеру Нильсену, хозяину ящика с инициалами ЧФН, пришлось убить своего товарища. В любом случае годом позже он и сам пал на своем посту.
Как и Таллис, я буду ждать здесь пятнадцать лет. Я прихожу в Угодья раз в неделю и наблюдаю за ними из обсерватории в остальное время. До сих пор я ничего не видел, хотя к записям было добавлено еще двести или триста имен. Тем не менее я уверен, что все, чего мы ждем, скоро свершится. Во дни усталости и нетерпения я напоминаю себе, что они прибывают на Мюрак и ждут здесь, поколение за поколением, на протяжении десяти тысяч лет.
Что бы нам ни было уготовано, оно всяко стоит того, чтобы ждать.
1959
The Waiting Grounds. Первая публикация в журнале New Worlds, ноябрь 1959.
Перевод Г. Шокина
Ноль
Вас беспокоит вполне законный вопрос: откуда у меня эта безумная, фантастическая способность? Уж не столкнулся ли я, следуя по стопам незабвенного доктора Фауста, с нечистым? А может, источником стал некий странный, диковинный талисман – ну, скажем, глаз идола или мумифицированная обезьянья лапа, – найденный мной на дне старинного сундука либо полученный по наследству от умирающего моряка? Или, опять же, я обрел ее собственными усилиями, исследуя отвратительные таинства Элевсинских мистерий или черной мессы, нежданно узрев весь ужас и величие сквозь плотную пелену серного дыма и магических воскурений?
Да нет, куда там, все было гораздо обыденнее. Я обнаружил за собой эту способность совсем случайно, в повседневной суматохе, она проявилась просто и естественно, ну, как талант к вышиванию крестиком. Ничто не предвещало ее появления, не было никаких резких перемен, так что сперва я вообще ничего не понял.
Я чувствую, что у вас на языке вертится другой, столь же законный вопрос: с какой стати я рассказываю все это вам, зачем описываю невероятные, никем до сего момента не подозревавшиеся источники моей силы, зачем подробно перечисляю имена своих жертв вкупе с датами и точными обстоятельствами их смертей? Неужели я настолько спятил, что стремлюсь отдать себя в руки правосудия, получить все, что заслужил, по полной программе: обвинение, приговор, черный колпак на голову, палач, карикатурным Квазимодо прыгающий на плечи, колокол, возвещающий о смерти?
Нет – о, высшая из иронии! Ибо такова уж природа моей силы, что я могу без малейшего страха посвящать в ее тайны всех, кто склонен меня выслушать. Я слуга этой силы и сейчас, описывая ее во всех подробностях, продолжаю свое служение, добросовестно доводя ее, в чем вы и сами убедитесь чуть позже, до высшего совершенства.
Начнем с истоков.
Так уж случилось, что злосчастная роль инструмента, впервые раскрывшего мне эту способность, досталась Ранкину, под чьим непосредственным началом служил я в бытность мою сотрудником страхового агентства «Вечность».
Ранкин вызывал у меня глубочайшее отвращение. Наглый, самоуверенный, насквозь вульгарный тип, он добился занимаемой должности грязными уловками и удерживал ее исключительно благодаря своему упорному нежеланию рекомендовать меня дирекции на повышение. Он закрепился на посту начальника отдела, женившись на дочери одного из директоров, старой, склочной и страшной бабе, после чего стал практически неуязвим. Наши отношения основывались на взаимном презрении, однако, если я честно исполнял свои обязанности, будучи уверен, что рано или поздно управляющие заметят мои способности и достоинства, Ранкин злокозненно использовал свое преимущество в служебном положении, буквально хватаясь за любую возможность оскорбить меня и унизить.
Он намеренно подрывал мою власть над секретарским персоналом, находившимся по молчаливому соглашению в сфере моей ответственности, систематически передавая задания через мою голову, привлекая для этого первого попавшего под руку сотрудника. Он поручал мне персональную разработку долгосрочных, никчемных проектов, уменьшая тем самым мои контакты с остальными. И что хуже всего, он намеренно, целеустремленно раздражал меня своим поведением. Он все время напевал, насвистывал, присаживался – не спросив разрешения – на мой стол и любезничал с машинистками, а то вдруг вызывал меня к себе в кабинет и подолгу мурыжил, заставляя бессмысленно наблюдать, как его милость от корки до корки штудирует какое-нибудь толстое досье.
Вопреки всем моим усилиям держать чувства в узде, душившее меня отвращение к Ранкину неустанно возрастало. Его злокозненность возмущала меня до глубины души; что ни день, я покидал работу, кипя от негодования, разворачивал в электричке газету, но не мог прочитать ни строчки из-за жгучей, слепящей ярости. Гнев и безнадежная горечь отравляли все мои вечера и выходные, превращая их в выжженную пустыню.
Неизбежные в подобных обстоятельствах мысли об отмщении закрадывались в мою голову все чаще и чаще – особенно когда появились серьезные основания подозревать, что Ранкин регулярно подает в правление неблагоприятные отзывы о моей работе. Найти достойный метод возмездия оказалось совсем не просто. В конечном счете бессильное отчаяние склонило меня к низкой, презираемой мной прежде уловке; я начал писать кляузы – нет, не в правление, чтобы не оказаться главным подозреваемым, а самому Ранкину и его жене.
Свои первые опыты на новом для меня поприще, тривиальные обвинения в супружеской неверности, я так никуда и не послал. Беззубые и наивные, они были напрочь лишены достоверности и слишком уж явно принадлежали перу тайного недоброжелателя – если не умалишенного. Я спрятал эти письма в маленький домашний сейф, а позднее в корне их переработал, убирая самые затасканные грубости и стараясь поставить на их место нечто не в пример тонкое, неявные намеки на бесстыдную распущенность и извращения, непристойные подробности, способные уязвить мозг адресата острыми шипами сомнений.
И вот однажды, сочиняя письмо к миссис Ранкин, каталогизируя в старом блокноте наиболее отвратительные стороны ее супруга, я обратил внимание на странное облегчение, даваемое самим процессом изложения на бумаге в присущей анонимному письму – каковое, вне всяких сомнений, является отдельным литературным жанром, имеющим как свои каноны, так и свои рамки допустимого, – агрессивной лексике всех мерзостей и трусостей описываемого субъекта, а также ужасающего возмездия, ждущего его с неотвратимостью рока. Я ничуть не сомневаюсь, что те, кто имеет возможность регулярно облегчать свою душу в беседах с друзьями, женой или священником, не нашли бы в подобном катарсисе ничего нового, однако для меня, ведущего уединенную жизнь, его проявление стало крайне острым переживанием.
С этого дня я взял за обычай ежедневно, сразу по возвращении домой, составлять краткое перечисление беззаконий, содеянных Ранкином, анализируя попутно его мотивы и даже предвосхищая унижения
