– Папа, а Цукка с Саматтой влюбились друг в друга? – поинтересовалась она, когда они вышли за ворота.
– Много станешь любопытный нос в щелки совать – прищемят, – рассеянно откликнулся тот. – Подрастешь – сама разберешься. А пока надо торопиться, Эхира ждет. Ну, мелкая и слабосильная, спорим, что ты за мной не угонишься?
Вызов прошел почти точно в полдень. Вай как раз бросил взгляд на настенные часы, на табло которого светились цифры 09:76, и, выдернув из терминала личную карту, начал выбираться из-за стола. В животе тихо пробурчало, и как бы в унисон с этим бурчанием прозвенела трель коммуникатора.
Репортер тихо ругнулся. Наверняка очередной носитель сенсационной новости о застрявшей на дереве кошке или кошмарной автокатастрофе с поцарапанным бампером и разбитым подфарником. Задрали вконец…
– Канал "Трибуна". Слушаю, – нехотя произнес он, нажимая на клавишу приема. К некоторому его удивлению, коммуникатор не показал номер вызывающего. На его памяти за последний год такое случалось только дважды, и оба раза – из-за неисправности, как выяснилось, базовой станции оператора связи. В остальном аппаратура, негласно установленная в редакции, отслеживала даже звонки с номеров спецслужб, что однажды после звонка разъяренного сюжетом сотрудника Службы общественной безопасности даже позволило устроить крупный скандал. Экран также не соизволил показать восторженную физиономию доброхота – судя по всему, вызов шел с пелефона.
– Вай Краамс? – осведомился голос.
– Да, – слегка удивленно откликнулся репортер. О его незапланированном сегодняшнем дежурстве на входящих знали только три человека, и ни одному из них голос не принадлежал. – Слушаю.
– Бери резервную группу, две камеры и через полчаса будь возле ворот Института человека. И зарезервируй у руководства прямой эфир начиная с десяти сорока. Плевать, что стоит в программе в это время. Запомнил?
– Эй! – возмутился репортер. – Ты кто? И что я забыл у Института человека?
– Мое дело предупредить. Если не соизволишь оторвать задницу от стула, локти кусать будешь до конца жизни. А я вполне могу набрать номер "Известий".
– Но…
Связь прервалась, и в тесном кабинете воцарилась тишина. Вай Краамс в нерешительности замер. Судя по голосу, человек, мужчина неопределенного возраста. Псих? Помедлив, репортер ткнул в кнопку вызова шефа.
– Что? – недовольно спросил тот после пяти или шести звонков. – Я занят.
– Мне только что позвонили. Номер не определился, – сообщил репортер. – Картинки не было.
Шеф слегка приподнял бровь, что свидетельствовало о средней степени удивления.
– Звонивший сказал, что через полчаса я должен быть у Института человека, а с пол-одиннадцатого нужно зарезервировать прямой эфир. Детали не уточнялись, угрожал позвонить в "Известия".
Бровь шефа приподнялась еще выше. Несколько секунд зубр тележурналистики прокручивал сообщение в голове, потом спросил:
– Сам-то что думаешь? Шизик?
– Не знаю, – мотнул головой Вай. – По голосу не скажешь, но шизиков так редко определить можно. Возможно, дурацкая шутка.
– Ну и?
– Некогда думать. Нужно ехать. Чувствую – что-то случится. В крайнем случае теряем час времени и немного бензина. Прямой эфир подготовить, но программу не прерывать, предварительного извещения не давать. Поставить на желтый сигнал, окончательное решение приму на месте.
Шеф поморщился. Ну еще бы – отправить последнюю дежурную бригаду неизвестно зачем. А вдруг что-то действительно важное случится?
– Надо ехать, шеф, – с нажимом сказал Вай. – Меня чутье еще ни разу не обманывало.
– Ладно, – кивнул шеф. – Прямой эфир в десять сорок две на желтом сигнале, в десять сорок от тебя отмашка.
– Понял. Отбой.
Щелкнув клавишей сброса, репортер быстро глянул на часы. 10:01. Времени в обрез – только-только подхватиться и добраться до места. Жаль, не сходил пожрать на полчаса раньше…
Карина вцепилась в руку Дзинтона так, словно тонула в глубоком омуте. Все три ее невидимых руки напряглись, свернувшись в тугие спирали, готовые в любой момент начать крушить и разрывать. Тогда ночью, со всех ног убегая по темным, плохо освещенным улицам, она не запомнила окружающую местность, но внутренний сигнал опасности звенел не переставая. Они приближались к Институту! Там, за следующим поворотом. Или чуть дальше… Ужас потихоньку сковывал ее грудь, сердце билось все сильнее. А что если эта тетка, Эхира, их предала? Почему папа ей верит? Ведь она – заместитель директора! Может, не стоило соглашаться, когда папа предложил ей посмотреть, как проклятый Институт погибнет?
Словно почувствовав ее страх, Дзинтон остановился и присел перед девочкой на корточки.
– Карина, ты все еще можешь отказаться, – спокойно произнес он. – Если тебе так плохо, так страшно, может, не стоит туда ходить? Пойдешь домой?
Карина глубоко вздохнула и помотала головой. Нет, так нельзя. Она должна увидеть все своими глазами. Иначе она до конца жизни будет бояться. Папа сказал, что единственный способ победить свой страх – взглянуть ему в глаза и преодолеть его. И она знает – папа прав.
Дзинтон погладил ее по голове и выпрямился.
– Ну, храбрый заяц, пошли, – улыбнулся он. – Время на исходе. Ничего не бойся – я с тобой. Да, и не обращай внимания на то, что станет говорить Эхира. Тебя это удивит, но так надо. Это такая игра. Ага?
– Ага! – решительно тряхнула головой девочка.
– Тогда вперед.
За следующим поворотом обнаружилась небольшая вымощенная древней брусчаткой площадь. Несмотря на полуденный час, она оказалась совершенно пустой. Дальнюю ее часть обрубала высокая кованая ограда с высокими воротами, за которой начинался густой парк. Сквозь листья едва просвечивали белые стены корпусов Института. Поверху ограды тянулись тонкие нити проволоки-"ухорезки".
…кромешная тьма, завывание ветра, угрожающий шепот листвы. Яркие пятна прожекторов за спиной, глухое завывание сирен. Гнущийся под паническими ударами невидимых рук металл ограды – и отчаянное бегство в неизвестность, а под босыми ногами – твердые острые корни…
Карина вздрогнула, отгоняя видение, стиснула зубы и слегка ускорила шаг. Папа с ней, и она ничего не боится. Ничего! Вот только в животе противная слабость…
Словно почувствовав ее тревогу, Дзинтон положил руку ей на плечо. Десять шагов. Двадцать. Тридцать… Вот ворота уже маячат в десятке шагов впереди, а из-за темного стекла сторожевой будки смотрят настороженные глаза охранника. Охранника не видно с улицы, но она умеет видеть не только сквозь зеркальные стекла.
Пять шагов до ворот. Охранник – не тот, что смотрел сквозь стекло, другой – вышел из будки навстречу. На лице скучающая мина.
