У меня звенит в ушах, как после стрельбы в трюме. Болезненно.
– Этот луч, которым нас щупали, – побочный эффект разработки. Понимаешь, Алекс, дети… Детьми они меня добили. Начали они с гипердрайва. Нам конец. Впереди новая война, в которой мы заведомо проигрываем…
Я не говорю ему, я хриплю почему-то:
– Гипердрайв – наш. Мы лучше знаем, чего от него ждать. Мы будем счтать быстрее и строить тоже быстрее. А еще мы купим у землян все, что они смогут продать. Если потребуется, я вернусь туда. Не представляю как, но вернусь. И мне будет очень не хватать тебя, Борисборисыч. Давай сейчас все забудем. Никто ничего не узнает. Мы все сделали как надо, только потеряли Тима. Забирай детей, отправляй их с Даной на нейтралку, а сам возвращайся. Разработаешь новый план. Если нас не отпустят – пошлем толковых молодых ребят…
– Ох, несет тебя, Алекс… – тянет Борисыч. – Ты как-то упустил из виду, что мы забрали в институте фальшивки. Мне казалось, ты уже понял…
– Не повезло, – твержу я упрямо. – Противник не дурак, ждал нас. Зайдем на тему по-другому. Придумаем как. Пусть разведка голову ломает. Только помоги.
– Вкупе с тем, что я вытащил детей, фальшивая инфа меня убьет. Это не провал операции, а очевидное предательство. Очевиднее некуда. Расстреляют.
– И будут правы, – говорю. – Какая же ты дрянь, полковник! Что же ты натворил? Что же ты наделал? Проклятье, что ты наделал…
– Уходи с нами, Алекс. Тебе дома тоже жизни не будет, извини. Тебя минимум на год загонят в резерв и будут проверять. Насчет Тима ты отболтаешься, уверен, но… Работать не дадут.
Я уже не сижу – лежу, уронил руки на стол, лицом в них уткнулся.
Мы не проиграли. Это не конец.
Как же я вас всех ненавижу, сволочи!
– Дана, что скажешь?
Она виновато разводит руками:
– Мне не внедриться к землянам второй раз. Была бы мужчиной… Женщина слишком заметна. Я больше ничем не могу помочь, Алекс.
Еще утром я был относительно живой, а сейчас в два раза более мертвый, чем когда-либо. Никого не осталось, ничего не осталось. Меня все бросили.
Безумная мысль: та девчонка. Найти ее теоретически можно. Обработать как следует, наверное, сумею. Что мне это даст? Ничего, кроме женщины, которую я обманул. Ничего. Будь реалистом, Алекс, шансов на Земле у тебя ноль. Даже с фальшивой мордой не продержишься ты там больше месяца. Ты не шпион и никогда им не был, тебя забросили только ради твоих способностей налаживать контакт с людьми. А сам по себе ты спекся. Кончился. Убил тебя этот бесконечно длинный день. Ухлопал.
Но мы не проиграли. Должен быть выход.
– Ладно, – говорю. – Спать пойду.
Двое суток я лежу в каюте, баюкая на груди свой красивый черный пистолет. В трюме грустит красная машина Маша, иногда мне кажется, я чувствую, как она меня зовет.
Сунулся Борисыч, я сказал, что застрелю, он поверил и исчез. Иногда заходила Дана, говорила какие-то добрые утешительные слова, я толком не слышал. Потом она постучалась: заходим на орбиту, будем садиться, иди в рубку.
– Куда садиться? – Это не голос, это стон разочарования.
Почему все такие кретины? Спасаешь их, шкурой своей рискуешь – никакого понимания. Башкой прямо в петлю лезут. И чего ради я тогда стараюсь?
– Вы совсем идиоты? Ты сядешь – и уже не взлетишь. Наших, что ли, не знаешь? Дашь тягу, и тебя подстрелят тут же. Расценят как попытку к бегству. Кстати, справедливо…
– Но я должна тебя высадить!
– Ничего ты не должна. Нельзя садиться. Тебе и с орбиты придется улепетывать на полном газу, как только передашь сообщение…
Она присаживается рядом и ждет. Видит: я что-то придумал.
– Даночка, ангел мой, ты отдаешь себе отчет, что сейчас предашь корпорацию? Сознательно предашь? После стольких лет службы?
– Да. Там для меня нет надежды, – говорит она просто.
– Для меня тоже нет! Чтобы надежда появилась, надо драться. Головой об стенку биться. До упора и дальше.
– Они Борю убьют. А я…
– Боря дал тебе надежду, – говорю так едко, как только могу.
Как только умею. Профессия научила.
И не пробиваю Дану, даже не особенно трогаю. Потому что Боря, сволочь, и вправду дал ей надежду. А у меня отнял. Придется сделать новую. Из чего?
Вероятно, из чего-нибудь плохого, ведь хорошего не осталось. Хотя бы из той девчонки, неспроста она у меня перед глазами стоит по сей день. Враг. Противник. Но хорош, черт возьми. Из такого врага не грех сделать друга. На голой искренности. Вообще без обмана. Это будет высший пилотаж. И удрать вдвоем на нейтралку, если вдруг проиграем. Встречу там Борисыча – морду ему разобью вдребезги. И прощу. Да уже простил.
А ведь тоже вариант на самый крайний случай.
Хотя лучше бы нам гипердрайв добыть поскорее. Не знаю, каким образом. Родить. Пусть разведка придумает как. А мы что, мы кукловоды. Добрые в принципе люди…
Сажусь рядом с Даной и говорю:
– Ты бы хоть поплакала надо мной, зараза красивая.
Не объясняю, зачем и почему, сама знает.
И она кидается мне на шею и начинает реветь. И за меня, и за себя. Оплакивает наше прошлое, закрывая эту тему навсегда, и над судьбами нашими дурацкими плачет, и, главное, сбрасывает дикое напряжение последних дней. Ей это надо. Борисыч ее так не вскроет, а ей надо, я же вижу.
Потом она целует меня солеными губами и шепчет:
– Ну бабник же. До слез готов довести женщину, только чтобы она тебя поцеловала. Алекс, Алекс, золотая ты душа… Перестань себя убивать, начни жить. Хочешь меня? Возьми. Сейчас можно. Нам с тобой сейчас все можно…
– Не все можно, – говорю. И целую ее нежно-нежно, и сердце замирает от тихой радости, потому что понимаю: не вру и не шучу. – У меня невеста есть. На Земле. Ну, ты ее на той записи видела…
Другая бы обиделась насмерть, а эта начинает хохотать сквозь слезы.
– Ну ты псих, – говорит. – Но тебе, ненормальному, только такая и подойдет. Знаешь, я горжусь, что была твоим пилотом. Ты потом, когда все кончится, обязательно выйди на связь. Будет надо, я вас спрячу. А не надо – просто дай знать о себе. Борьке прикажу на коленях перед тобой ползать, чтобы ты его простил.
– Да уже простил, только ему не говори. Но в рожу он получит. Разрешишь, командир?
– Разрешаю. Ну?..
– Утираем слезы и идем работать.
На прощание мы все равно целуемся, совсем не по-дружески. Но это ведь на прощание. Нам сейчас можно…
