Здоровый долгий сон многие недооценивают. А зря. Нет ничего лучше, чем открыть глаза и почувствовать, что выспался, потянуться и принять кружку ароматного киселя из рук крохотной чудаковатой старушки с рожками и зеленоватой кожей.
— Спасибо, Дуся, — поблагодарил я кикимору.
Моя, так называемая домработница, радостно улыбнулась, кивнула и исчезла. Тут же с кухни донесся грохот — снова набедокурила. Но, что поделать, такова уж природа кикимор: даже если хотят помочь, обязательно что-нибудь сделают не так.
Конкретно Дусю очень точно описывала поговорка из моего старого мира: «Глаза боятся, а руки из ж…»
И снова грохот. Судя по звуку, у меня стало одной крынкой меньше. Уже третья за неделю. Но переживать я не собирался — не лучшее начало дня. Сейчас у меня по плану шли минуты созерцания и, хотелось бы сказать «кофе», но его тут не было, так что приходилось ограничиваться киселем.
Его, кстати, Дуся готовила отменно. В этот раз даже мышиных усов не добавила. Вроде бы…
Вдыхая запах ягод из вместительной кружки, я прошелся по своей избе и вышел на улицу. Мое жилище располагалось в лесу на горе и имело обзорную площадку, с которой открывался прекрасный вид на все мои владения. Белоярский лес приветственно зашумел. Он говорил со мной: щебетал птицами, гудел насекомыми, свистел ветром, скрипел деревьями, журчал ручьями. Для обычного человека это просто звуки леса, а для меня — настоящая песня. Слушая ее, я жмурился от ярких лучей осеннего солнца и прихлебывал обжигающе горячий кисель.
Лепота!
Если бы не эта скверна, чтоб её…
Получив с утра долю умиротворения, я вернулся в избу и направился в дальнюю комнату, которую выделил позавчера новой гостье. Забава спала и дышала ровно. Ее сердце билось уже смелее. Мне перестало казаться, что оно вот-вот умолкнет. Даже впалые щеки девушки зарумянились, что свидетельствовало об улучшении самочувствия.
Как я и думал, Скверна в моем лесу замедлила свой рост, но не исчезла. То и дело между плеч царевны появлялись новые ростки. Какие-то чахли и отваливались сами по себе, а какие-то приходилось удалять.
Но в целом динамика сохранялась вроде как положительная. Вот только в сознание Забава так и не приходила. Ну хоть в припадках не металась — и то хорошо.
На кухне вновь что-то упало.
— Да что ж ты криворукая-то какая! — раздался возмущенный голос.
Он принадлежал не Дусе, но был мне знаком. Покинув Забаву, я прошел на кухню, где увидел кикимору и домового, того самого, что прежде сидел в царском тереме у Забавы под кроватью.
Два представителя нелюдей замерли по разным концам помещения и походили на что-то не поделивших котов. Дуся выглядывала из-за печки. Ее темно-зеленые волосы вздыбились, крючковатый нос стал еще острее, а глаза недобро прищурились. Домовой же стоял под столом, даже не касаясь его макушкой. Борода старичка воинственно топорщилась, кулачки были сжаты.
— Где ж это видано, что за одно утро можно столько всякого учинить⁈ — продолжал возмущаться домовой, тыча коротким пальцем то на разбитую крынку, то на опрокинутую кадушку, то на разбросанные из печи угли. — Как ты так умудрилась-то, дурища нерадивая?
Дуся только сопела, морщилась и шипела. Говорить она не умела, или не хотела, так что эмоции выражала исключительно за счет выразительной мимики и невнятных звуков.
Я не вмешивался и знай себе прихлебывал кисель, наблюдая за разыгравшейся сценой. Не переставая ворчать, домовой взялся за уборку. Дуся попыталась отнять у него веник, но живо получила им же по макушке и ретировалась на печку, откуда злобно зыркала на незваного гостя.
— И как ты тут живешь? — потеряв интерес к кикиморе, обратился ко мне домовой.
— Припеваючи, — беззаботно отозвался я.
— Да ну? — домовой сгреб осколки, исчез, а потом появился уже без них и принялся закидывать угли обратно в печку. — Песенка-то, небось, паршивая выходит, да?
— Нормальная выходит.
— Тебе виднее, — пожал узкими плечами старичок и с непонятным мне упоением продолжил наводить порядок в избе.
Какое-то время я наблюдал за его деловитым и самозабвенным занятием, после чего допил кисель, поставил на стол кружку и поинтересовался:
— А ты чего тут забыл-то?
— Чего надо, то и забыл, — буркнул домовой. Он забрал испачканную кружку, исчез, вернулся уже с чистой, после чего аккуратно поставил ее в шкаф рядом с котелком, который тоже успел отмыть. После этого домовой отправился выметать сор из-под скамьи у окна. — Живешь, как в свинарнике, — продолжал бухтеть он, наводя порядок. — Как так можно-то?
Кикимора зашипела с печки.
— Дуся, кисель вышел замечательный, — подбодрил я ее.
Мгновенно сменив гнев на милость, Дуся заулыбалась, продемонстрировав мне острые кривые клыки, после чего поспешила выдать мне вторую порцию своего фирменного напитка, не забыв при этом сбросить с печи подушку, споткнуться на ровном месте и врезаться в табурет, оставив от того лишь щепки.
— Батюшки… — у домового буквально отвисла челюсть.
Кикимора же, как ни в чем не бывало, с блаженной улыбкой протянула мне кружку киселя, половина которого теперь растекалась на полу мутной лужей.
— Благодарю.
Закружившись в танце, донельзя счастливая Дуся показала домовому фиолетовый язык, после чего юркнула за печку, уронив при этом прихват и оборвав нитку, на которой сушились грибы. Подберезовики тут же рассыпались по полу, чем едва не довели домового до белого каления.
— Да как так-то⁈ — он даже ногой топнул, после чего с завидной педантичностью принялся ликвидировать устроенный кикиморой беспорядок.
— Да вот как-то так, — я уселся на скамью и привалился спиной к стене.
— Откуда у тебя кикимора взялась? — домовой принялся снова нанизывать грибы на нитку.
Я пожал плечами, поднял с пола один из грибов, сдул с него пыль и отправил в рот.
— К моему приходу она тут уже жила.
— И ты у нее ничего не спросил?
— Она, если ты не заметил, не слишком-то разговорчива. — Я запил гриб сладким напитком и добавил. — В отличие от тебя.
— А ты сам-то что, не болтун часом? — недоверчиво прищурился домовой, протирая пыль с нижней полки.
Помнится, Дуся тоже этим занималась, но в итоге пыль оставалась на месте в целости и сохранности, в отличие от того, что до «уборки» кикиморы стояло на полке.
— Когда как, — неопределенно отозвался я.
— Ясно, — домовой кивнул и перебрался на полку выше.
Мы помолчали.
