несколько часов. Беру телефон и смотрю на дату.
Понедельник. Опять.
Получается, я дважды проживаю каждый день. Один раз в 1988-м и один – в 2018-м. Это, конечно, не ответ на вопросы почему и как. И все же кое-что понемногу проясняется. Вытащив из-под одеяла одну ногу, я тапаю по экрану. Семь тридцать одна.
Помню, что вчера после обеда я отказался идти на озеро.
– Мне нужно готовиться к экзаменам, – попытался я отмазываться неуверенным голосом.
– «Готовиться»?! Э-э, Капюсин… У тебя точно все хорошо? – удивилась Виктуар.
Потом они все ушли, и, прежде чем выйти из столовой, Марко обернулся в мою сторону. Зеленый тигр на кожанке поблескивал в бледном свете неоновых ламп. Марко подмигнул мне с улыбкой, как будто хотел сказать: «Ты и я, детка».
Я попытался скрыть выражение отвращения на лице и повернулся к тарелке с остывшими спагетти. Я вдруг понял, что они очень похожи на рвоту. Наверное, не так уж сильно мне хотелось есть.
Отставив поднос, я обхватил голову руками и, как опаснейшее заклинание, стал повторять:
– Капюсин Шошуан и Марк-Оливье Кастен…
Вечер прошел самым обычным для Капюсин Шошуан образом – по крайней мере, так кажется мне. Семейные ссоры, угрозы от милейшей младшей сестры и родительские упреки. А завершилось все у телевизора – ну а что, некоторые вещи неизменны – за просмотром странной игры под названием «Большие гонки», в которой под безудержное скандирование упившейся ликером публики – «Бычки! Бычки!» – команды от двух городков сражаются друг с другом на арене, где расхаживают коровки.
К счастью, утром все вроде бы вернулось в норму. Я открываю окно, закидываю в рюкзак кое-что из школьных принадлежностей, валяющихся на столе, и торжественно клянусь не испортить себе день. Быстренько приняв душ, я спускаюсь в гостиную и на глазах у оторопевшей, не до конца проснувшейся мамы беру со стола злаковый батончик. Папа наверняка еще спит наверху. Да и с чего бы ему отказывать себе в таком удовольствии? Не сбавляя шагу, я бросаю:
– Привет, мам!
Затем выбегаю за дверь и несусь по соседней улице до самого дома Арески. Как обычно по утрам, я жду его у подъезда, прислонившись к витрине аптеки, которая все равно откроется только в девять. Отправляю сообщение – «Жду тебя, засранец» – и принимаюсь насвистывать, чтобы, во-первых, скрыть беспокойство, а во-вторых, не думать о вчерашнем.
Соцсети я с утра не открывал. Так, наверное, лучше.
Когда Арески наконец выходит, на часах уже почти восемь. Уроки начнутся примерно через тридцать минут. Обычно Арески против того, чтобы я толкал его кресло – «Вопрос гордости», – объяснил он мне однажды в шестом классе – но сегодня придется бежать.
Арески ничего не остается, как смириться, и я, взявшись за ручки коляски, быстрым шагом направляюсь в сторону школы.
– Эй! Что с тобой такое? – со смехом спрашивает Арески.
– Я тороплюсь. Не хочу опоздать на первый урок.
– На математику? Открыл в себе страсть к квадратным уравнениям?
– Ну да, – отвечаю я, стараясь не обращать внимания на эти иронические замечания.
Сегодня мы обязательно должны прийти вовремя потому, что на математике я решил сесть с Валентин. Арески я об этом, конечно, не рассказываю. Даже у лучших друзей откровенность имеет свои пределы.
«Ради собственной гордости», – как говорит Арески.
* * *
Математика проходит не совсем так, как я планировал. Мы с Арески влетаем в лицей за несколько минут до звонка, но, пока я пробираюсь между партами, место рядом с Валентин занимает придурок Реми Дюффур. Растерявшись, но не сдавшись, я усаживаюсь за следующую парту. Отсюда мне видна голая рука Валентин, усеянная крошечными темными родинками. Когда Валентин склоняется над записями, волосы спадают ей на лицо тонкими прядками. Распрямляясь, она убирает их за ухо, и от этого у меня вдвое ускоряется пульс. Я чувствую, как в груди колотится сердце и как кровь начинает быстрее течь по венам. Длится это долго, может быть, несколько минут, пока обращенный ко мне голос не вырывает меня из задумчивости:
– Месье Белами, вы с нами?
Математичка мадам Кразевски (известная в узких кругах как «Крейзи») смотрит на меня с досадой. Она, кажется, уже ни на что не надеется, и на лице у нее написано то же меланхоличное безразличие, что и у коров, пасущихся вдоль железной дороги.
– Э-э… да… – отвечаю я.
– Замечательно. Значит вы сможете рассказать товарищам, что такое формулы сокращенного умножения?
Когда мадам Кразевски говорит, лицо у нее остается почти неподвижным. Ее как будто слепили из воска.
Весь класс тут же поворачивается ко мне. На меня с загадочной и нетерпеливой улыбочкой смотрит даже Валентин.
– Э-э… Конечно, – отвечаю я Крейзи, глядя на нее глазами унылой золотой рыбки. – Формулы сокращенного умножения – это когда мы сокращаем… э-э… умножение. Потому что… ну… потому что его можно сократить, вот.
Услышав этот бред, все ученики разражаются хохотом. Из дальнего угла класса Арески бросает на меня полунасмешливый-полусочувственный взгляд. Он качает головой и обхватывает ее руками. Типа «Вот дурак!» Я на него почти не обижаюсь. По правде говоря, я и сам думаю что-то подобное.
Отсмеявшись вместе со всеми, Валентин разворачивается к доске и поднимает руку. Мадам Кразевски кивает ей.
– Мадмуазель Блондель?
Напустив на себя самодовольный вид, Валентин без запинки начинает ответ. Со своего места я вижу, как у нее на вдохе поднимается грудь.
– Формулами сокращенного умножения называют схемы вычислений, которые облегчают решение квадратных уравнений, потому что строятся на часто встречающихся случаях умножения многочленов.
Последняя фраза будто бы произнесена на иностранном языке, который уже несколько веков считается мертвым и которым во всем мире владеет только несколько специалистов. В голосе Валентин слышится сдерживаемое высокомерие и намек на очевидность сказанного. Каждое слово, вылетающее у нее изо рта, – мини-удар по моему самолюбию.
– Угу… ну я так и сказал… – бормочу я вполголоса.
Вообще-то я отлично понял, что такое формулы сокращенного умножения. Они вписываются в математическую теорию, по которой существует некоторое количество заранее выведенных вычислений, шаблонных уравнений, у которых всегда будет одинаковое решение. И ничего здесь не поделаешь, ничего не изменишь.
Если так подумать, у людей все то же самое. Они все разные, со своими особенностями, секретами, странностями. Но если поместить их в заранее предрешенную ситуацию, в предопределенные условия, в предустановленную схему, результат непременно будет одинаковым. Как у решенного наперед уравнения. И никто и ничто не может на это повлиять.
По сути, все мы живем по одинаковым формулам.
Крейзи молча поворачивается к доске, не выразив ни удовлетворения (от ответа Валентин), ни раздражения
