до результата.
Два оружия. Оба сырые и оба в количествах, которых хватит на одного человека, может быть, на двух. И одно тело, в котором я живу, с рубцом на сердце, которое можно было бы, возможно, починить, если бы я знал, как.
Глава 6
Контрольный кусок сполз с черепка бурой кашей. Я поднёс его к лицу и тут же отвернулся, ведь кислая, тухлая вонь ударила в нос так, что глаза заслезились. Три дня при комнатной температуре. Мясо расползлось в склизкую массу, покрытую мутной плёнкой с зеленоватыми разводами. Бактерии отработали на отлично.
Я накрыл его обратно и взял второй черепок.
Опытный образец. Капля бульона плесени, нанесённая три дня назад на свежий срез.
Мясо высохло. Побурело, стянулось, покрылось плотной коркой, как вяленое. Запах был, но другой — не гниль, а нечто кисловатое, с оттенком грибницы. Я провёл пальцем по поверхности — сухо. Ни слизи, ни плёнки.
Горт подошёл из-за спины, вытянул шею.
— Ну?
— Смотри сам.
Я поставил оба черепка рядом. Горт переводил взгляд с одного на другой. Кашу он определил мгновенно — сморщился, отодвинулся. Потом долго разглядывал сухой кусок. Потрогал, понюхал.
— Этот не сгнил.
— Не сгнил.
— Из-за той штуки? Из-за бульона?
— Из-за бульона.
Горт сел на корточки. Посмотрел на горшок с плесенью, стоявший на отдельной полке, накрытый тряпкой. Потом на склянку с мутным фильтратом. Потом снова на мясо.
— Лекарь, — он говорил медленно, подбирая слова. — Ежели это в нутро человеку влить, оно и там гниль остановит?
— Должно. Но дозу я не знаю. Слишком много — убьёт печень. Слишком мало — не подействует. Нужно больше бульона, больше тестов.
— Сколько больше?
— Столько, чтобы хватило на ошибки.
Я снял тряпку с горшка. Колония разрослась за три дня: зеленовато-серый ковёр с белой бахромой по краям, концентрические кольца чётче, плотнее. Жировая основа на дне истончилась, плесень выжрала почти всё. Ещё неделя и ей нечего будет есть.
Четыре чистых черепка лежали на столе, рядом с ними плошка с оленьим жиром — остатки того, что Горт выторговал у Кирены.
— Руки, — сказал я.
Горт встал, подошёл к бочке, вымыл руки дождевой водой. Вытер о чистую тряпку. Я протянул ему нож.
— Обожги.
Он сунул лезвие в угли очага. Подержал, пока металл не покраснел. Вытащил, дал остыть. Я намазал жир на первый черепок ровным слоем, в палец толщиной.
— Теперь срежь кусочек с края колонии. Вот здесь, видишь белую бахрому? Не давишь, не мнёшь. Плоско, как мох стригли.
Мальчишка склонился над горшком. Руки не дрожали. Лезвие скользнуло по краю колонии, подцепило фрагмент размером с ноготь. Зеленоватый комочек с белыми нитями на изнанке. Горт перенёс его на жир и аккуратно вдавил.
— Не дыши на него, — напомнил ему.
— Знаю, знаю, — он отвернул голову. — Чтоб чужая зараза не села.
Второй черепок. Третий. Четвёртый. На каждый — фрагмент колонии, посаженный на жировую подушку. Горт работал молча, сосредоточенно, и только кончик языка высовывался между зубов, как у ребёнка, который учится писать. Я вспомнил, как он три недели назад впервые взял в руки палочку для записей — кривые буквы, перекошенные строки. Сейчас его пальцы двигались с точностью, которой я не ожидал.
— Накрой каждый отдельной миской. Поставь на верхнюю полку, где тепло, и не трогай пять дней.
— А ежели кто полезет?
— Никто не полезет. Дверь закрыта, ключ у тебя и у меня.
Горт убрал черепки. Я записал на пятнадцатом: «Тест № 2: бульон на мясе. Положительный. Фильтрат подавляет гниение на расстоянии от колонии. Вещество растворимо, активно в водной фазе. Можно отделять от грибка. Засев 4 новых культур на жире. Выход бульона через 7–10 дней».
Стук в дверь.
Горт обернулся. Я накрыл горшок тряпкой, задвинул черепки за мешок с углём.
— Открой.
Кирена стояла на пороге. В руках у неё плетёная корзина, накрытая серой холстиной. Она не вошла — ждала.
— Аскер прислал?
— Велел показать тебе, — она подняла корзину чуть выше. — Говорит, без твоего слова никто не притронется.
Голос ровный и спокойный, но корзину она держала двумя руками, и костяшки пальцев побелели.
— Заходи.
Кирена переступила порог, огляделась. Она редко бывала в доме Наро. Взгляд скользнул по полкам с черепками, по горшкам, по мискам с пиявками. Задержался на кристалле, мерцавшем в углу над грядкой Тысячелистника. Ничего не сказала.
Я освободил стол. Кирена поставила корзину, сдёрнула холстину.
Грибы довольно светлые, плотные, на коротких толстых ножках. Два десятка — крупные, как кулак Горта. Запах сырой земли, знакомый и тёплый, заполнил комнату.
— С южной грядки? — спросил я.
— Оттуда. И с восточного края, что у забора. Там поменьше выросли, но набрала тоже.
Я перебрал грибы руками. На ощупь одинаковые: прохладные, упругие, шляпки гладкие. Ножки плотные, без червоточин. Визуально они чистые.
Визуально.
Горт подвинул табурет. Я сел, разложил грибы на столе в две кучки — покрупнее слева, помельче справа. Те, что с восточного края, Кирена сама отметила, положив их с правого бока корзины.
Я положил правую ладонь на левую кучку и закрыл глаза.
Выдох. Второй. Третий. Четвёртый и мир привычно сдвинулся, как рамка фокуса в объективе. Поток из солнечного сплетения потёк в правую руку мягко, без давления — лёгкое касание, как пальпация.
Грибы ответили не словами, не образами, а ощущением — ровный, тёплый гул, как ладонь на чугунке, в котором остывает каша. Живые. Здоровые. Корневая система, через которую они питались, чистая.
Я убрал руку. Передвинул на правую кучку — те, что помельче, с восточного края.
Ладонь легла на шляпки.
Выдох. Второй. Третий. Четвёртый.
Появился гул, но другой. Три гриба из семи отозвались тускло, вязко, как если бы ладонь легла не на живой организм, а на мокрый камень. Холодные пятна в потоке. И привкус не на языке, а где-то глубже, в самом потоке. Металл. Тот же, что в колодезной воде.
Я открыл глаза. Вынул три гриба из кучки и отложил в сторону.
Кирена смотрела не на грибы, а на мои руки.
— Эти с самого края? — я показал ей тройку. — Где корни тянутся к востоку?
— Ну, оттуда. — Кирена подошла ближе. — А чего с ними?
— Земля там нехорошая. Корни, которые идут на восток, тянут из глубины дрянь. Грибы впитали.
— Ядовитые, что ль?
— Не ядовитые — грязные. Есть их не стоит.
Кирена взяла один из отложенных, повертела в пальцах. Разломила шляпку. Внутри — белая мякоть, такая же, как у остальных. Никакой разницы.
— По виду-то одинаковые.
— По виду — да. Вот,
