Охранник явно нервничал. Быстро открыл поясную сумку и извлек оттуда пакеты.
— Который мне⁈
— Этот, гетман.
— Остальные на стол! Живо!
Боец передал пакет, рука его дрогнула. Следом он отпрянул и аккуратно положил на стол еще два.
Жолкевский уставился на пакет. Тот, что был адресован ему, был аккуратно свернут, а не скручен, как это обычно делается для военной переписки. Сложен конвертом и запечатан. Печать была сургучная, что говорило о немалой его цене и важности переписки. Русские обычно запечатывали свинцом или воском, а здесь…
Единорог! Символ Ивана Грозного. Откуда он взялся?
Да что же это такое!
Злобно и резко надломив печать, Жолкевский развернул письмо, вчитался. Он краснел, бледнел, сопел. Злоба пробивала его от самых пяток, одетых в дорогие красные сапоги, до лысеющей макушки. От строк веяло пренебрежительным тоном человека, считающего, что он вправе назначить место боя и вызвать его. Его! Станислава Жолкевского на битву в определенном месте.
Рыцарь! Да среди этих русских нет ни одного, кто бы мог называться этим гордым именем.
Рыцарь! Они всегда копают землю, не держат конного строя. Воюют не со славой, а с грязью на руках и одежде. Бьются нечестно, отвратно. Не держат копейного удара и… Да что там… Эти русские лет пятьдесят назад еще что-то могли, а сейчас растеряли все остатки доблести и чести. Их служилые люди стали, считай, казаками. Хамами. С ними лицом к лицу биться, себя не уважать.
Рыцарь! Кривая усмешка рассекла лицо Жолкевского. Слишком многие стали именовать себя так. И эти, что при короле Сигизмунде. Немцы и итальянцы. А теперь еще русские! Дьявол, куда катится мир.
Он оторвался от написанного, посмотрел еще раз на сломанную печать. Затем уставился на помятого вестового казака.
— Кто такой этот Игорь Васильевич? — Процедил он.
— Господарь, воевода Руси…
— Русский? — Станислав хорошо знал язык этих восточных варваров, но это словосочетание показалось ему странным.
— Воевода Руси, гетман. — Окровавленные губы казака скривились в улыбке. — Он на тебя всю Русь ведет. Всю силу. И предлагает биться в чистом поле. Со славой и с честью. Не убоялся он твоих хоругвь.
Смеется падаль такая, казацкая.
А этот Игорь. Что он? Всю силу Руси ведет? Хм. Ярость начала уступать место интересу. Бесславный вход в Москву, ворота которой открылись бы предательством, мог смениться славой от разгрома огромного русского войска и пленения этого… Как его там? Игоря.
— Так, и кто он? Боярин?
— Господарь, Игорь Васильевич. Он Рюрикович и наш будущий царь. — Проговорил спокойно и даже немного восторженно казак. — Тот, кто Собор Земский собирает и как вас выгоним, так…
— Выгоните? — Жолкевский каркающе засмеялся. — Я веду шесть тысяч конных гусар. Эта сила сметет твоего Игоря и втопчет в грязь.
Он повернулся, в два шага подошел к столу, навис над разложенной картой. Взглянул на то место, про которое говорил гонец.
Дьявол.
Этот Игорь либо полный идиот, либо безумец, либо… Слов сказать нет, кто он. Он мог встречать Жолкевского под Можайском. Мог на берегах реки Колочь. Мог… Да где угодно.
От их теперешнего лагеря и дальше на восток все больше лесов. Все меньше полей. Единственная верная тактика этих варваров — нападать из засад. Что они еще могут противопоставить славным рыцарям. Пытаться ослабить этого отважного льва, идущего к Москве. Набрасываться на него, словно шавки из-за деревьев, и отходить. Прятаться, бежать и надеяться, что могучий зверь, закованный в латы, устанет, передумает и ему наскучит гоняться за убогими.
Но нет. Этот безумец выбрал одно из удобных для конного боя поле.
— Он что, твой Игорь… — Жолкевский повернулся к казаку, уставился на него. — Он что, настоящий рыцарь?
Интересно, этот хам ощутит насмешку в его словах или нет? Да куда там. Простак ничего не понял бы, даже если гетман откровенно смеялся над ним.
— Он сам ведет войска в бой. — Гонец гордо поднял голову. — Он рукопашной не боится. Говорят, он сам Делагарди в плен взял. В честном поединке. И Мстиславского зарубил. И… И… Среди наемников одолел нескольких сотников.
Дурак… Что за безумие? Ладно, Якоб. Хотя… Это же какой-то бред. Как он мог его победить в дуэли, если шведы союзники русских. Выдумки, а этот казачок верит всему этому. Сказочки для простаков. А сотники шведские? Зачем тому, кого изберут царем, с ними биться? Видимо у этого русского опытные менестрели, которые хорошо поют о его славе. Иначе никак.
Интересный опыт. Не бывало такого еще со стороны этих варваров.
Но…
— Казак. И что, он и правда будет ждать меня там, на поле? — Жолкевский самодовольно улыбался.
— Слово господаря крепко, гетман. Коли сказал, значит будет.
— Что в других письмах?
— К воеводам, что в острожках сидят на Москве-реке и под Клушино, требования. Тебя пропустить, в бой не вступать и не мешать движению на восток всей твоей рати.
Глаза гетмана полезли на лоб. Этот Игорь сущий безумец.
Внезапно в шатер влетел вестовой.
— Гетман, пан Станислав. Поймали казака. — Он уставился на стоящего на коленях посреди шатра. Добавил. — Еще одного. Тоже с письмом.
— Нас трое было. — Процедил пленник.
Трое, это чтобы наверняка. Это не уловка каких-то окружающих людей из свиты. Писал сам Игорь. И он, в безумии своем и отчаянии, решил… Решил биться в чистом поле! С кем? С шестью тысячами латных гусар. Наверное он думает…
Лицо Жолкевского исказила самодовольная гримаса, он прошипел себе под нос.
— Этот Игорь думает, что польская гусария, это как его боярская конница. Я покажу ему, что он ошибается. Смертельно ошибается.
— Пан гетман, что нам с казаком… — Начал было новоявленный вестовой.
— Ну пойдем, глянем. Сюда привели? — Жолкевский двинулся к выходу из шатра.
— Пан гетман, а с этим что? — Спросил один из охраняющих пленника бойцов.
— С этим? — Не поворачиваясь, произнес Станислав. — На сук его. Кол некогда…
За спиной послышалась возня. Ясно, что казак помирать просто так совершенно не хотел. Но его порыв был мигом предотвращен резким ударом чекана в голову.
Жолкевский повернулся, посмотрел на валяющегося на ковре убитого русского. Из раны лилась кровь.
— Идиоты… — Прошипел он зло. — Теперь это придется чистить.
Вновь повернулся и двинулся к выходу.
А день-то налаживался. Раз этого Игоря зовут воеводой Руси, значит, войско он собрал нешуточное. И, судя по тому, что сказал этот никчемный грязный пленный казак, уважение в войске к нему имеется. Разбить такого будет отличным завершением славной боевой карьеры. После такого, после того как неполные девять тысяч втопчут в землю царское русское войско, можно удаляться на относительный покой. Заниматься сбором войск, их тренировкой, обучением у себя на родине. На сейм ехать. Заниматься политикой, а не войной.
* * *
Старик смотрел на знамя, на нас, крестился и молился.
— Отец, ты местный? — Выкрикнул я.
Махнул своим людям, чтобы осмотрели здесь все. Мало ли что. Татей тут вряд ли найдется, но возможно кому-то помощь нужна. Люди голодающие могли прятаться в руинах, а может дети. Как-то выживали здесь, сплотившись вокруг храма.
— Господь милостивый! Как же! Царь! Иван! Не покинул ты нас грешных! Или… или умер я! — Он смотрел на меня, на знамя, креститься продолжал.
— Не Иван я. И не царь. Отец. — Проговорил, спешился, двинулся к нему. Повторил вопрос — Местный ты?
— Я, да… Живой остался после разорения. Господь сберег. — Слезы на глазах его я видел. — Хоронил. Братьев хоронил… Потом… Потом деревенских. Копал, таскал, укладывал.
— Ты один здесь?
Как-то на душе моей все хуже становилось. Злость накатывала. Последний выживший, лишившийся всякой надежды человек. Но вроде бы разума не лишился. Хотя… подошел я шага на три к нему и понял, в глазах, что на меня он поднял, такая боль и скорбь были, что не описать. Неподъемные, давящие, словно камень весом с самую большую черную дыру. Немыслимый по массе своей, безмерный. Видел этот человек многое, но выстоял, выдержал. Надломился, но не сломался.
