становится похожей на расплавленное золото. Он отвернулся, словно сказал лишнего.
А там, где скалы расступались, открывая выход к морю, я разглядела полоску Ледяного моря — серую, тяжёлую, с белыми барашками волн. И над всем этим — низкое небо, затянутое рваными облаками, которые неслись так быстро, что кружилась голова. Это очень красивое и в то же время страшное зрелище.
— Пойдём, Лиза, — вырвал меня из раздумий голос его голос.
Мы начали спуск. Я шла за Торбрандом, всё ещё чувствуя в в груди лёгкое распирание, словно та энергия, что наполнила меня, ищет себе местечко поудобней. Но ни страха, ни чувства непринятия не было. Единственное, от пережитых эмоций ноги слегка подкашивались, но я держалась. Не хватало ещё упасть в грязь перед ним.
И тут что-то мелькнуло за большим, серым камнем, который находился в метрах пяти от нас. За ним что-то зеленело, и не так, как трава или мох. Очень зелено. Так зелено, что у меня перехватило дыхание.
— Стой! — Я дёрнулась в ту сторону, но Торбранд мгновенно перехватил меня за локоть своей железной хваткой. Больно!
— Куда?
— Там что-то есть! Я видела! Зелёное! — Я вырывалась, но куда мне против него. — Пусти!
— Ты обещала делать только то, что я скажу. Ни шага в сторону!
— Торбранд, там моё! Я знаю! — я почти кричала. — Пожалуйста. Я не пойду. Ты сам сходи и посмотри. Ну что тебе стоит?
Он смотрел на меня и явно прикидывал — я брежу или действительно что-то увидела. Потом вздохнул и отпустил мой локоть.
— Стой здесь и не двигайся.
Он пошёл в сторону камня, быстро и бесшумно. Я замерла, как истукан и боялась даже дышать. Смотрела, как он обходит камень, наклоняется, шарит рукой за ним. Потом выпрямляется. В его руке — лейка!
Моя лейка! Новая, зелёная, красивая, та самая, которую я купила в супермаркете в отделе сада и огорода. Ярко-зелёная, пластиковая, с широким носиком и съёмной насадкой для дождевания. Она сияла в сером свете дня как драгоценность. Как привет из другого мира.
— Что это? — спросил Торбранд. Он подошёл ближе, держа лейку за ручку, на вытянутых руках, будто змею. Он щурил глаза, так как цвет был настолько ярким, что у него буквально зарябило в глазах. — Это… такого же безумного цвета, как твоя накидка!
— Лейка, — выдохнула я. И рассмеялась, громко, на весь фьорд. Слёзы смешались со смехом, и я не могла остановиться. — Это лейка, Торбранд! Для полива! Она моя! Она уцелела! Машина пропала, а она уцелела, представляешь?!
Я протянула руки, и он мне её отдал, осторожно, словно боялся, что она взорвётся. Я прижала лейку к груди, погладила пластиковый бочок. Она была чуть царапнута, но целая. Совершенно целая. Как будто кто-то нарочно спрятал её за камнем, чтобы я нашла.
— Теперь я могу поливать, — сказала я, вытирая слёзы. — Настоящим дождиком. И не нужно будет мучиться ковшиком.
— Ты странная, — сказал Торбранд, и в его голосе слышалось недоумение и, кажется, что-то похожее на улыбку.
— Я сумасшедшая, — поправила я. — Это разные вещи.
Я повернулась к дубу и мысленно его поблагодарила за лейку, ведь она могла исчезнуть так же, как и машина.
— Пойдём, Торбранд, знакомиться с землёй.
Он покачал головой, развернулся и пошёл вниз. Я — за ним. Лейка весело болталась в руках, и впервые за эти дни я чувствовала радость.
Глава 8
От дуба мы спускались молча. Торбранд шёл впереди, а я на шаг позади, сжимая в руке лейку. Настроение было непонятное, меня бросало из крайности в крайность. Я редко плачу, а за последние дни я пролила годовую норму слёз, а такое чистое, почти детское ощущение радости я испытала впервые. Та энергия, что передалась мне от дуба, бурлила где-то под сердцем, словно искала местечко поудобнее, чтобы остаться во мне навсегда, и от этого ощущения хотелось летать.
Но я шла, внимательно глядя под ноги, так как вовсе не стремилась неуклюже скатиться вниз по склону и оказаться в нелепом положении перед Торбрандом. Мысленно я уже нарисовала себе картину: я кубарем лечу вниз, а он мчится следом, стараясь меня подхватить, а его плащ развевается на ветру. Я не смогла сдержать смеха, и он озадаченно обернулся, явно не понимая причины моего внезапного веселья.
Поля начинались сразу за нижним двором замка. Это были длинные и узкие полосы земли, вытянутые вдоль фьорда, насколько хватало глаз. Но, если смотреть на эти поля в разрезе того, что они должны накормить целый фьорд, их было катастрофически мало.
— Это всё? — я удивлённо смотрела на эти крохи, расстраиваясь ещё больше.
— Большие поля, — кивнул Торбранд. — И вон те, малые, у самых скал, — там мы ячмень сеяли. Эти — под овёс. Те, что ближе к воде, мы использовали под репу и капусту.
Я подошла к ближайшей полосе и присев на корточки, провела рукой.
Когда моё сознание до конца восприняло открывшуюся перед глазами картину, по телу пробежала дрожь, а волосы на голове зашевелились. Земля предстала передо мной в состоянии абсолютного опустошения. Она была мёртвая. Не «бедная», не «истощённая», не «требующая удобрений». Мёртвая. Серовато-бурая пыль, которая просачивалась между пальцев, как песок. Но самым ужасным было то, что я не видела следов биологического разложения — ни червей, ни насекомых, ни остатков перегнившей растительности. Вообще ничего!
— Да здесь даже сорняки не вырастут!
— Три года назад что-то росло, — голос Торбранда звучал ровно, но я услышала в нём ту же боль, что и у дуба. — Ячмень рос, и репа была размером с кулак.
— А сейчас?
— Из того, что мы посеяли в прошлом году, не взошло ничего, вообще. Земля взяла зерно и не вернула.
Я прошла дальше, обойдя все поля, но картина была везде одинаково удручающей. Растрескавшаяся земля, как старая глина на дне пересохшего пруда. Дожди ведь каждый день, почему она как пыль? Куда уходит вода? Я набрала горсть, понюхала и не ощутила никакого запаха. Земля должна пахнуть, а эта же не пахла ничем.
— Удобряете хоть чем-то? — спросила я, отряхивая руки.
— Навозом. Но ты видишь, скота у нас мало, а навоза ещё меньше. В прошлом году разбрасывали, и всё без толку.
— Навоз не будет работать без бактерий и червей, без них это просто грязь. Органика работает только тогда, когда её перерабатывают бактерии, черви, грибы. На самом деле это очень сложный процесс. А здесь, — я обвела рукой поля, — здесь нет ничего живого, что могло бы их переработать.
Торбранд
