об этом только сегодня? По факту… когда послы уже стоят на моём дворе?
Кирилл медленно поднялся и низко поклонился.
— Прошу меня простить, государыня, — не разгибаясь, сказал он. — Виноват.
— Сядь, владыко, — с холодом бросила она. — И объяснись…
Кирилл сел. Поправил рукав, посмотрел на меня, потом на княгиню.
— Это были всего лишь слухи, государыня. Если можно так выразиться, обрывки фраз. Письма от наших людей в Венеции и Кафе, разговоры купцов на ярмарках, шёпот в монастырях, через которые идут паломники. По отдельности ничего не было. А вместе… вместе складывалось во что-то, на что я не смел опираться. Я не был уверен, что миссии вообще дойдут до Москвы. Среди тех, кто их снаряжал, шли очень серьёзные споры. До последнего шли. Поэтому я и молчал.
— Какие споры? — спросил я, при этом ни капли не веря словам митрополита.
Кирилл с досадой посмотрел на меня.
— Они до сих пор считают нас варварской Московией, Дмитрий Григорьевич. И венецианцы, и османы, и латиняне в Риме, и Ганза в своих конторах. Спорили есть ли смысл вообще ехать. Считали, что у нас тут только медведи и берёзы, что мужики наши по деревьям, что города у нас деревянные, мастерские пусты, а если что-то приличное и есть, так это либо краденое у соседей, либо купленное за огромные деньги. Победа над Ахматом для них была… — он подыскивал слово, — случайностью. Погожим днём для косоруких варваров, которым повезло с погодой.
Я тяжело вздохнул.
Вот тебе и красивая европейская картина. Двадцать первый век эту привычку, между прочим, тоже не до конца изжил. Из глубины памяти всплыло что-то вроде «лапти, водка, балалайка» и я мысленно усмехнулся. Шесть веков, а песня одна и та же.
— И что их в итоге убедило? — спросил я.
— Ты, — спокойно ответил Кирилл. — Точнее, твои пушки. Понимаешь, государыня… — он повернулся к Марии Борисовне, — пока шла молва, что у нас просто «много пороха» или «много стрел», они отмахивались. А когда поползли разговоры о том, что на Суре сорок орудий били с холма картечью и положили тяжёлую конницу хана, тут уже и Венеция, и Стамбул задумались. Каждый по-своему. Венецианцы посчитали сколько у них стоит литейщик в Брешии и сколько времени уходит на одну бомбарду. Османы прикинули во что им обходится осада албанских крепостей. И обе стороны решили, что проще проехать через полмира и поговорить, чем тратить ещё одно лето на то, что не двигается.
— Серьёзная похвала, — буркнул я.
— Не похвала, Дмитрий Григорьевич, — поправил Кирилл. — А простой расчёт. Они едут не как к равным. Они едут как к лавке, в которой неожиданно нашёлся нужный товар. И ещё не решили, что мы за лавочники. То ли с нами можно разговаривать, как с торговцами… серебром, сукном и пряностями. То ли надо, как с арапами (чернокожими), стекляшками и зеркальцами (от авторов: в Европе, особенно в Венеции, производство бус было развито: к началу XV века они стали одной из главных статей венецианского экспорта. В Африке португальские торговцы начали использовать венецианские бусины при закупке рабов в 1440-х годах. Мы к тому, что это началось до открытия Колумбом Америки).
— И что же тебе ещё удалось узнать, владыко Кирилл? — спросила Мария Борисовна. Видимо, как и я, она не поверила новому митрополиту.
Кирилл помолчал, словно прикидывая с чего начать.
— Мне известно, Великая княгиня, что османы пришли требовать. Не просить, а именно требовать, чтобы наше княжество не вмешивалось в их войну с Венецией. Это, так сказать, их главная цель. Но вместе с этим они рассчитывают купить наши орудия и порох.
— Откуда у них такая сильная позиция, владыко, что они идут к нам и требуют? У себя в Стамбуле пусть требуют. А здесь на каком основании? — возмутилась Мария Борисовна.
— Так у них армия самая сильная в мире, Великая княгиня, — сказал я.
— Но их же бьют. Венецианцы, албанцы, — возразила Мария Борисовна. — Это же не такие сильные народы.
— Может, Албания, — начал отвечать митрополит, — сейчас и в упадке после смерти Скандербега. Но за этой страной фактически стоит вся Европа. Деньгами, кораблями, тихой поддержкой через монастыри и торговые дома. А османы сражаются одни. И при этом не уступают, а давят, это говорит о многом.
— Допустим, — сказала Мария Борисовна, и тут же задала вопрос. — И что же нам хотят предложить венецианцы, владыко?
Кирилл слегка наклонил голову.
— Венецианцы тоже хотят орудия и порох. Расчёт у них прост. Им нужно отразить продвижение подкреплений османам.
Несколько минут мы сидели в тишине.
— И что ты, владыко, об этом думаешь? Чью сторону нам занять? — наконец спросила княгиня.
Кирилл выдержал паузу, и я уже догадывался, что он скажет.
— Я думаю, княгиня, что лучше всего принять сторону Венеции.
Мария Борисовна посмотрела на меня. Ожидая от меня ответа на тот же вопрос. В свою очередь я посмотрел на Кирилла.
— Почему? — спросил я.
— Потому что их вера ближе к нашей, — спокойно ответил митрополит. — Они христиане. Пусть и латинской ветви, но христиане. А османы — иноверцы. По совести православного пастыря выбор очевиден.
Я медленно покачал головой, на что Кирилл слегка приподнял брови.
— Ты, Дмитрий Григорьевич, со мной не согласен?
— Не согласен, владыко.
— И в чём же?
Я подумал секунду. Можно было сказать своими словами. Но я знал, что фраза, которая сейчас крутилась в голове, прозвучит для Кирилла увесистее любых моих рассуждений.
— Не мною было сказано, — произнёс я, — но знаю, что эти слова приписывают Юлию Цезарю. Звучат они так: «разделяй и властвуй».
Кирилл чуть подался вперёд. В первый раз за весь разговор я увидел в его глазах не сдержанное внимание, а живое любопытство.
— Я знаю, кем был Юлий Цезарь, — сказал он. — Правда, меня удивляет то, что ты, Дмитрий Григорьевич, о нём слышал.
Глава 8
Я ждал чего-то подобного и у меня давно была припасена отговорка на все случаи жизни.
— Так уж получилось, владыко, — ответил я, — что я получил часть образования у Любавы Ряполовской. Она, как ты, наверное, знаешь, была
