кого-нибудь из латинских правителей. Для Стамбула это сигнал, что Москва на стороне европейских держав.
Немного подумав, я кивнул. Тем не менее я помнил о том, что Кирилл сегодня показал слишком сильную осведомлённость о том, что происходит в Европе.
— Скажи, владыко, как ты смог в такие короткие сроки узнать, что происходит в Албании?
Кирилл усмехнулся.
— Я понимаю подоплёку вопроса, Дмитрий Григорьевич. Только церковь появилась не пять лет назад и не восемь. И вера наша, не вчерашняя. Тысячи лет, если считать от начала. Византия дала нам письмо, обряд, книги, иконы. И теперь мы пользуемся плодами того, что было заложено задолго до нас. Мы переписываемся с патриархами в Константинополе, с обителями на Афоне, с монастырями в Сербии и Болгарии. Паломники приходят и уходят, купцы везут не только сукно, но и слово. — Он сделал паузу, посмотрел на меня прямо. — Это не разведка, как ты, возможно, подумал. Это братство по вере. Письмо из Афона до Москвы идёт полгода, иногда быстрее… И в нём бывает написано больше, чем во всех донесениях посольского приказа за тот же срок.
Я слушал и думал, что в этих словах есть своя правда.
— Так я понимаю, владыко, — прищурившись сказал я, — этими сведениями делишься и ты? В обратную сторону?
Кирилл ответил без промедления.
— Так и есть, делюсь. Но только тем, что никак не может повредить престолу Московскому.
— А кто это определяет? — спросил я.
Кирилл посмотрел на меня уже иначе. Холоднее.
— Раньше определял Филипп, Царствия ему небесного, — перекрестился он, при этом не переставая смотреть на меня. После чего продолжил. — Теперь это определяю я. — Он наклонил голову. — У тебя есть на этот счёт возражения, Дмитрий Григорьевич?
Я специально выдержал паузу, и усмешкой ответил.
— Возражений нет. Но мне не нравится тон, который ты задаёшь в нашей беседе, владыко.
Кирилл приподнял подбородок.
— И что же тебе не нравится в моём тоне?
— Ты будто пытаешься говорить со мной с высока, — сказал я. — Мне это не нравится. С митрополитом Филиппом…
— Митрополита Филиппа больше нет, — перебил Кирилл.
— «Старый паук нашёл себе хорошую смену. Под стать себе», — подумал я.
Тем временем Кирилл продолжил.
— Поверь, я ни в коем разе не хочу с тобой ругаться, Дмитрий Григорьевич, — продолжил Кирилл уже мягче. — Однако ты сам задаёшь такие вопросы, которые ставят меня в тупик. Какая разница, кто определяет, что я передаю? Я рассказываю братьям по вере. Они все несут только одно, деятельность во благо Господа нашего, во благо веры и Церкви.
Под эти слова, если честно, можно было подвести что угодно. От раздачи милостыни до отправки гонца с подробным описанием Курмышской литейной… Лишь бы получатель был в рясе и крестился по-нашему. Я понимал это очень хорошо. И Кирилл, судя по спокойному лицу, понимал, что я это понимаю.
— Под эти слова, владыко, — всё-таки я решил озвучить свои мысли вслух, — можно подвести многое… очень многое.
Кирилл тяжело вздохнул.
— Знаешь, Дмитрий Григорьевич, — произнёс он, — я думаю, нам лучше сегодня закончить этот разговор. Вижу, что ни к чему хорошему он не приведёт. Давай мы завтра подготовимся, встретим венецианцев. А после того, как поговорим с ними… если захочешь, поднимем разговор ещё раз.
Я посмотрел на него. Немного подумав, я был вынужден был согласиться, что начал заводиться. А открыто ругаться с церковью в нынешнее время было не дальновидным решением.
— Ты мудр, митрополит Кирилл.
— Благодарю, — кивнул он. — Ты тоже очень умён.
— Ну, не мудр, — сказал я.
Кирилл усмехнулся. На этот раз по-настоящему.
— Мудрость и молодость, Дмитрий Григорьевич, увы, редко когда идут по одну сторону.
Я не нашёл, что ответить. Мы постояли ещё секунду в коридоре, потом он перекрестил меня и пошёл к лестнице. Я смотрел ему вслед и думал, что разговор сегодня получился пробный. И что после того, как мы разберёмся с Боярской Думой, надо будет думать, как ограничить власть Церкви.
* * *
Я приехал за час до назначенного послам времени и поднялся к Марии Борисовне. Кирилл уже сидел в кабинете, но Марии Борисовны не было.
— Здравия тебе, владыко, — поздоровался я.
— И тебе, Дмитрий Григорьевич.
Только я собирался спросить, где княгиня, как из другого входа показала Мария Борисовна, а следом за ней шла служанка, неся на подносе чайник с тремя кружками.
На княгине было тёмное платье, и я заметил серебряный крестик у горла. Она и его сегодня выбрала с расчётом на гостей. Латиняне любили, когда христианский знак на виду.
— У меня было время подумать, но решение я пока не приняла. Поэтому сегодня мы выслушаем обе стороны, а после ещё раз соберёмся для обсуждения. Дмитрий Григорьевич, я хотела бы чтобы ты тоже участвовал в переговорах. Поэтому, когда я кивну тебе, рассчитываю, что ты спросишь о их войне. Справишься?
— Разумеется, — ответил я.
— Ну, вот и отлично. Владыко, — повернулась она к митрополиту, — если что, я тоже на тебя рассчитываю. Ведь чем больше мы будем понимать и знать об османах и венецианцах, тем легче будем вести переговоры.
Ни я, ни Кирилл ничего против не сказали. Собственно, ещё вчера мы говорили о том же самом. Слушаем, думаем, принимаем решение.
В этот момент кто-то постучал в дверь и на пороге, склонившись, показался дьяк, который доложил, что прибыли венецианцы и что их проводили в тронный зал.
Не сговариваясь, мы встали и прошли за Марией Борисовной в помещение, где уже собралось много народу. Помимо венецианцев, в зале были князь Ощера, Холмский, Шуйский и ещё трое, с кем я за всё время перемолвился лишь парочкой фраз.
Стоило нам войти, все тут же поклонились. И выпрямились лишь когда Мария Борисовна села на трон.
Я чуть впереди справа, а митрополит слева.
Вперёд вышел, как я понял, сам посол. Он был относительно высоким, загорелым, с длинными волосами до плеч и аккуратно подстриженной бородкой.
За ним стояли секретарь с кожаной папкой под мышкой и тощий монах в белой рясе с чёрным наплечником. Толмач, как я понял…
Посол поклонился. Положил руку на грудь и склонил голову. Назвался Антонио Дандоло, посланцем светлейшей республики и её дожа.
— Светлейшая княгиня, — заговорил он через монаха. —
