Почти ритуальный жест.
И все. Всего лишь миг — и непонятный жест сменился другим. Но я успел его поймать. Я видел этот жест раньше. В старых фолиантах, описывающих запретные культы, поклоняющиеся силам распада и смерти. В отчетах о ритуалах, проводимых сектантами Мораны.
Мое сердце сжалось от холодной, безжалостной ярости. Так вот как. Прямо у меня под носом.
— Ага, — тихо, почти для себя, прошептал я. — Я так и думал.
Время вышло.
Тиканье часов смолкло. Оно утонуло в густой, звенящей тишине, что повисла после моего ультиматума. Пятьдесят девять секунд. Шестьдесят. Время вышло.
Никто больше не произнес ни слова. Ни признания, ни мольбы, ни новых обвинений. Лишь тяжелое, прерывистое дыхание Арины, да почти неслышный шелест ткани, когда Вега незаметно перераспределила вес тела, готовясь к действию.
Разумовский сидел, уставившись в стол, его лицо было маской страха, но воли и способности говорить он, казалось, лишился полностью.
И тогда во мне что-то перевернулось. Холодная, аналитическая ярость, что копилась все эти месяцы, годы, с момента моего пробуждения в этом странном новом мире, наконец вырвалась на свободу. Она не была слепой. Она была острой, как бритва, и направленной, как стрела.
— Молчите, значит?
Мой голос прозвучал тише, но в нем зазвенела сталь, и я почувствовал, как на мое лицо сам собой наползает оскал — не человека, а зверя, загнанного в угол и готовящегося к смертельному прыжку.
— Прекрасно. Что ж, раз вы не хотите освежить в памяти события, позвольте мне это сделать. Давайте пройдемся по ним вместе. Пройдемся по кровавому следу, что ведет в самое сердце этой комнаты.
Я сделал шаг вдоль стола, и мои пальцы снова легли на полированную древесину, будто я черпал в ней силы.
— Начнем с самого начала. С моего… возвращения. Меня нашли в старом, забытом кургане. Живым мертвецом, пролежавшим в каменном мешке больше тысячи лет. Нашел меня граф Темирязьев. Старый чудак, археолог-любитель. Он отвез меня в свое поместье, пытаясь понять, что же за диковинку он откопал.
Я перевел взгляд на Арину, потом на Вегу, затем на бледного, как смерть, Разумовского.
— А потом, вскоре после возвращения графа из Новгорода, куда он ездил по своим делам, на поместье Темирязьевых было совершено нападение. Жестокое, кровавое. Мертвяки. Они вырезали всю его семью. Почти всю. Чудом уцелели лишь две девочки — Вероника, младшая дочь графа, и Лишка, дочь служанки. Меня же захватить не удалось. Я был слишком слаб, но уже достаточно опасен.
Я увидел, как Вега напряглась еще сильнее. Она помнила мои рассказы о той ночи.
— И знаете, что самое интересное? — я наклонился чуть вперед. — Перед самой поездкой в Новгород граф Темирязьев встретился со своим старым другом. И, желая похвастаться, в пылу застолья рассказал ему о своей невероятной находке. О найденном теле древнего воина с императорскими знаками на одежде. Излишняя болтливость, господа… Она никогда не приводит к добру. Почти сразу после этого графу поступило… предложение. Весьма щедрое. От некоего анонима. Некто желал приобрести его «диковинку» за хорошие деньги. Темирязьев, на свою беду бывший человеком науки, отказал. И тогда… Тогда и пришли они.
Я выпрямился, и мой взгляд стал тяжелым, как свинец.
— Потом была Башня Молчания. Моя первая встреча с тем, кого мы условно называем «Хозяином». Он устроил там замысловатую ловушку. Призвал тени, пытался сломать меня, забрать мою силу, пока я еще не до конца восстановился. Но это ему не удалось. И он трусливо бежал, как крыса, почуявшая кота. Оставив после себя лишь запах серы и разочарования.
Я прошелся взглядом по их лицам, выискивая малейшую реакцию.
— Затем… Затем был Шуйский. Мятежник. Человек, чей род всегда ненавидел правящую династию Инлингов. И особенно — мою сестру. Маленькую Настю, которую регент хотел выдать замуж за своего сына. Кто-то очень умело подогревал в Шуйском эту ненависть. Шептал ему на ухо, что трон по праву сильного должен принадлежать ему. И этот же кто-то, когда Шуйский стал ему не нужен, когда мятеж провалился, — сдал его. Без тени сожаления или сомнений. Пальцем ткнул в его сторону, лишь бы отвести от себя подозрения.
Я видел, как Арина смотрит на Разумовского с растущим ужасом. Как Вега уже почти не скрывает, что ее рука лежит на рукояти клинка.
— Поняв, что в открытом бою, магическом или политическом, меня не взять, наш «Хозяин» пошел на сделку с настоящим дьяволом. Он снюхался с османами и Империей Цинь. Попытался втравить Российскую империю в войну на два фронта. Ослабить ее, обескровить. А потом… потом добить, выпустив на изможденную, истекающую кровью страну полчища голодных мертвяков. Отдать ее Нави на растерзание. Превратить в одно большое кладбище.
Гнев, холодный и всепоглощающий, затопил сознание и заставил мои пальцы впиться в дерево стола, чтобы не сорваться раньше времени.
— И наконец, когда его грандиозные планы начали рушиться один за другим, когда появился новый, непредсказуемый фактор в лице темнейшего князя Видара… Он предпринял отчаянную, откровенно слабую попытку. Покушение в поезде. Проделано все было топорно, в жуткой спешке. Лишь бы убрать помеху.
Я оттолкнулся от стола и снова замер, окидывая их взглядом.
— И вот теперь. Прямо сейчас. Этот человек… Нет, эта тварь, гниль, что стоит за смертями тысяч людей, за предательством, за войной, сидит здесь! В этой комнате. И думает. Лихорадочно соображает, как бы все это повернуть вспять. Есть ли у него еще шанс продолжить свою игру? Спасти свою шкуру? Выкрутиться?
Я закончил. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как надгробия. И в этой звенящей тишине, нарушая ее, бесцеремонно разрывая, раздались аплодисменты. Громкие, размеренные, исполненные леденящей душу иронии. Хлопал Видар. Он стоял у двери, расслабленно облокотившись о косяк, и на его лице играла сардоническая улыбка.
— Браво, Твое Величество, — произнес он, и в его голосе звучало неподдельное восхищение. — Картинку собрал, паззл сложил. Красиво. Жаль, что твой оппонент — неблагодарная сволочь, которая не оценила по достоинству твой монолог.
Но я уже отвел взгляд от Видара. И не смотрел на Арину, в чьих глазах застыл ужас. Я не смотрел на Вегу, чье тело, словно змеиное, было готово к смертоносному броску.
Мой взгляд, холодный и неумолимый, как смертный приговор, был прикован к одному человеку. К тому, кто медленно, очень медленно поднимал голову. И в его глазах, еще секунду назад полных страха, теперь плясали черные огоньки давно знакомого мне безумия, ненависти и…
