и попыталась отвернуться, но не получалось. И сердце в груди билось, как дурное, обжигая жилы изнутри холодным страхом.
— Дай! — лепетал безумный трупик древнего народца.
Тварь застыла, а потом сорвала с груди Хлои знак, с силой швырнула о землю и задрала голову к небу, глядя на мерцающие в прорехах облаков звезды. Так и стояла некоторое время, словно в ступоре. Словно купец на пепелище своих амбаров с товарами. И денег нет, и продать уж более нечего.
Тем тяжелей была эта тишина.
А потом демоница опустила голову к самой земле, тонкие пальцы свободных рук сжались в кулаки, скомкав в них палую листву. Так она замерла ненадолго, а потом сдавленно выдохнула и подняла все свои тринадцать глаз на Хлою.
— Хочешь жить?
— Да, — попытавшись сглотнуть и смочить пересохшее горло, крякнула женщина.
— Зови меня госпожа Ламинара, — протянула демонесса. Она опять тяжело вздохнула: — Я была одним из младших божеств некогда жившего в этих краях народа… Вы зовёте их потеряйцами. Сейчас они всё лишь пустая нежить, а я никто, но в моих планах снова занять достойное меня место. И ты будешь жить, покуда полезна мне.
* * *
Край неба подёрнулся предрассветной серостью.
Местные называют это амане́ццо, что дословно переводилось как утрене́ло. А почему бы и нет? Ведь есть же слово вечерело.
В целом с момента переезда в лесной домик прошли всего-то сутки, а кажется, словно целый месяц.
Генерал стоял на берегу запруженной речушки, и опять с кружкой кофе. Ночью в лесу что-то выло и орало так, словно на кол посадили собаку Баскервилей, и ей ещё волки подпевали. Жуть, как страшно. Пробрало даже Петра Алексеевича, привычного к местным приколам.
Но до самого утра было тихо, и сейчас хмурое небо дарило лёгкую морось и всепроникающую серость. От мороси гладь старинного пруда покрылась едва заметной рябью, будто поверхность пруда затёрли наждачкой, и она стала матовой. Блестела сыростью листва берёз, трава и камуфлированные борта военных машин. Над поляной перед домиком тихо тарахтел генератор, а ответственный за него боец сливал с топливозаправщика в канистру солярку, чтоб пополнить бачок этой переносной электростанции.
Пахло топливом, гретыми пайками и дровами — барон разместился в покоях маркизы, а там был огромный камин, и грех его было не попользовать. Ночью вообще было прохладно — местные строения не отапливались. Потому и сам генерал, и бойцы ютились в спальных мешках.
Пётр Алексеевич вздохнул. Тихо пели ранние птахи, квакали лягушки. Что-то плескалось в камышах, крокодильчики, наверное. Они здесь мелкие, шустрые и морозостойкие.
— Стаканыч! — набрав побольше воздуха в лёгкие, прокричал генерал.
— Я! — раздалось громкое на пороге домика. Прапор стоял в зелёных резиновых тапках с казённого склада, закатанных по колено штанах, котелком с водой и зубной щёткой с водой.
— После завтрака запускайте портал, будем проверять его работу.
— У нас появится свой проход домой? — пошлёпав к наспех прибитому к ближайшей берёзе умывальнику, проговорил прапор, затем оглянулся и заорал: «Портальщик! Ко мне!»
А Пётр Алексеевичи покачал головой.
— Нет, у нас будет тестовый импульс. На земле снимут его координаты и сопоставят с картами и математической моделью. Знаешь. Не хочется оказаться ниже уровня моря, да ещё и в виде фарша. И где мои удочки, твою мать, Стаканыч⁈ Такое озеро пропадает!
— Ща достану.
И утро потянулось неспешными «тлик-тлик-буль» умывальника, клацаньем железных ложек по солдатским тарелкам, клокотанием прогреваемых движков и прохладной, но на удивление не противной моросью. Отчего казалось, что домик стоит где-нибудь на полигоне в Подмосковье, а не в другом мире, и здесь просто развернули учебный пункт управления.
Но кончился кофе, съедена еда, и бойцы стали разбегаться по местам, железно клацая дверями машин.
Отдельная троица принялась обустраивать расположенный чуть в стороне сарайчик с умывальником, прачечными и посудомойными бадьями и вёдрами внутри — при маркизе ими пользовались стража и прислуга. А сейчас туда нужно провести свет и развесить нормальные подставки под мыло и рукомойники. Потому как посудомоечную и стиральную машинки должны доставить с Земли только на неделе, и так пришлось вклинить их в график работы основного портала.
А портал — он же какая зараза — чем больше масса объекта, тем тяжелее его пропихнуть через проём. Словно сопротивляется. И когда давишь сильнее, возникает ощущение, что пытаешься сблизить два одинаковых полюса мощного магнита. Но стоит ослабить усилие, идёт сам, но медленно-медленно. Тихонько-тихонько. По первости даже угробили здоровье перемещаемым людям, а сейчас приноровились ставить снотворное, фиксировать на специальном стенде вертикально и так переправлять. А то запросто можно порвать сосуды и привет, инсульт-инфаркт.
Пётр Алексеевич и сам один раз понахватал синяков и лечил лёгкую посттравматическую пневмонию. А уж как часто лопаются сосуды в глазах, вообще не перечесть.
— Готово, командир, — отозвался Стаканыч, который умудрился побриться и даже напрыскаться ядрёным одеколоном.
— Запускай.
Прапор подбежал к большому полуприцепу тягача, потом к электростанции, проверяя, все ли вояки на местах. Меж тем штат портального отделения был почти пятнадцать человек во главе с капитаном интеллигентного вида в очёчках. И думается, если сделается вакантным, его место займёт точно такой же тихий и почти незаметный офицер, словно на это место проводится кастинг. Рядом с ним стояла его полная противоположность — здоровый бородатый старлей в бронежилете, будучи квинтэссенцией того, что местные именуют «зверомуж». Вскоре засвистело, замычало и завыло обрубание. Над поляной стал медленно разливаться гул газотурбинного агрегата. Топлива жрёт немерено, хоть прямо к бензовозу подцепляй, но меньшей мощностью портал не запустить.
Ещё десять минут разряжался суперконденсатор.
Скучнейшая процедура. Просто стоит и гудит, как готовый ко взлёту реактивный самолёт, и больше ничего не происходит.
А потом по цепочке понеслось:
— Первый готов!
— Второй готов!
— Третий готов!
— Пуск! Остановка! Калибровочный импульс прошёл в штатном режиме! Сбоев нет!
Пётр Алексеевич прислушался. А газотурбинный движок стал медленно глохнуть, переходя с высоких нот на утробное шипение. Больше ничего интересного не произошло. И осталось только ждать результатов.
* * *
Настоятельница храма Керенборга стояла на коленях, зажимая уши.
Боль пришла внезапно, словно удар люцернского молота по непокрытой голове. Перед глазами всё плыло.
— О, Небесная Пара, — шептала она, медленно оборачиваясь.
А по полу главного зала ползала и плакала Марта. Подолы её платья оказались порваны, а на глазах навернулись большие слёзы. Лишь послушница со свечкой испуганно таращилась на святейших особ, не зная, как поступить.
