стол, а Орт молча поднял ладонь.
Я поправил ремень ранца и шагнул за порог. Миновав открытые помещения с инвентарем для уборки, добрался до конца коридора и толкнул входную створку.
В лицо ударил нагретый за день воздух. Закатное солнце висело над горизонтом огромным красным шаром, отбрасывая длинные тени от стен Арены. Из арки все еще выходили люди, медленно расходясь по прилегающим дорожкам.
Глубоко вздохнув, я влился в толпу и едва не налетел на девушку с букетом полевых цветов. Она прижимала его к груди и шептала идущей рядом спутнице:
— … я ему такой букет приготовила, а он даже в нашу сторону не посмотрел…
— Так его зверя еле живым унесли, какие тут букеты! — фыркнула краснощёкая подруга. — Скажи спасибо, что он вообще в сторону трибун глянул.
— Не смотрел он на трибуны…
— Да ну тебя.
Чуть дальше стоял худой паренёк лет двенадцати, размахивая свернутым в трубочку пергаментом:
— Свежий список завтрашних боёв! Имена, звери, ранги! Всего две медных!
— Две⁈ — возмутился проходивший мимо мужчина. — Ты часом не оборзел, малой?
— Не оборзел, — парнишка шмыгнул носом. — Это последний экземпляр!
— Да у тебя ещё пачка торчит из-под мышки!
— Это другое! — отрезал малой.
Я хмыкнул. Парень далеко пойдёт, если, конечно, его не съедят недовольные покупатели.
На выходе из Арены Когтя две женщины что-то яростно обсуждали.
— Да у неё вообще эмоций нет! Каменная! Ни разу не улыбнулась за весь бой!
— А чего ей улыбаться-то? Чай, не на балу.
— Да какая разница⁈ Бесчувственная она, и всё тут! И муж у неё, помяни моё слово, тоже будет с лицом как кирпич.
— Поживем — увидим, она ещё малая!
Я свернул левее, чтобы случайно не оказаться втянутым в эту дискуссию.
На углу улицы заметил невысокого, полного мужичка с добрым лицом и перепачканными землёй руками. Он медленно раскладывал на телеге последние пучки зелени и репы, но мой взгляд приковал не этот товар, а последняя… Огромная морковка! Ярко-оранжевая, чуть кривая, с пышной зелёной ботвой, на вид с предплечье взрослого мужчины!
Перед глазами тут же всплыла довольная морда Люмина, и я понял, что не имею права пройти мимо.
— Сколько за эту красавицу? — поинтересовался я, указывая на морковку.
— Две медных марки, — торговец поднял на меня заплывшие глаза
— Беру, — отозвался я и передал монеты.
— Спасибо за покупку, доброго вечера! — ответил мужичок, вручая корнеплод и ловко подхватывая медяки.
— И вам, — ответил я, сунув хвостатую красавицу в ранец, и зашагал в сторону района Отверженных.
Проходя мимо одной из многочисленных таверн, заметил пустую телегу с запряжённым огромным толстошкуром. Зверь склонил голову к поилке и так глубоко погрузился в процесс, что совершенно не обратил внимания, что на его широкую плоскую голову уселась небольшая птичка. Она по-хозяйски потопталась, огляделась по сторонам и принялась чистить пёрышки.
Толстошкур допил, поднял голову, и птичка испуганно подскочила, но не улетела, а перепрыгнула на холку и продолжила своё занятие. Зверь моргнул, словно разрешая пассажиру остаться, и выдохнул.
Дойдя до лавки, толкнул дверь и едва успел перешагнуть порог, как из кухни вылетело золотистое пятно.
Люмин резко затормозил у моих ног и ткнулся лбом в голень, слегка подрагивая и прижимая уши.
— Я тоже соскучился, — прошептал я, наклонился и погладил его.
Зайцелоп сел на попу, посмотрел на меня с выражением, будто я бросил его на необитаемом острове и теперь обязан оправдаться за каждую минуту отсутствия.
— Я работал, — честно признался я.
В ответ укоризненный взгляд.
Стоило мне скинуть ранец на пол и достать огромную морковь, как Люмин подскочил на месте, проскакал вокруг меня, ткнулся носом в зеленую ботву, отпрянул, словно не веря собственному нюху, и тут же принялся вновь шевелить ноздрями.
На радостях ушастый совершил кувырок через голову, неуклюже приземлился и врезался боком в стену. Тут же отскочил и затарабанил задней лапой по полу так, что эхо прокатилось по коридору.
— Ладно, ладно, — рассмеялся я. — Веди себя достойно, а то у меня сложится впечатление, что тебя не кормят.
Зайцелоп мгновенно присел, поджал лапки, опустил уши и принял вид мученика, которого как минимум две недели морили голодом.
— Артист, — буркнул я.
Из кухни бесшумно выскользнул Крох, подошёл, ткнулся головой в мою раскрытую ладонь и замер. Глаза смотрели спокойно, но в их глубине теплилась безграничная преданность.
— И я тебя люблю, — прошептал я, почесав его за ухом.
Через нить прилетел образ: двор в косых лучах солнца, дядя сидит на табурете, миска с водой у крыльца и Брумиш, дремлющий в тени. «Всё спокойно. Я следил».
— Молодец, — улыбнулся я.
Крох слегка прижмурился. Я опустился на колено, одной рукой прижал к себе золотистого вымогателя, а другой серьёзного контролёра. Люмин тут же воспользовался моментом и попытался укусить морковь.
— Потерпи, — произнёс я. — Сперва её нужно помыть, не есть же грязную.
Зайцелоп фыркнул и тут же прислал мне образ: высоко в небе, на облаке, восседает огромный Люмин в золотой короне набекрень, сжимая в передних лапах морковь размером с башню, а далеко внизу крошечные зайцелопы с завистью смотрят вверх, роняя слёзы.
— Скромнее надо быть, — буркнул я.
Зайцелоп невинно почесал ухо задней лапой, мол, какие образы, тебе показалось.
Поднявшись, я направился на кухню и услышал странные звуки со стороны двора.
— Уф… раз. Уф… два…
Я замер на полушаге.
— Это что ещё такое? — пробормотал я и двинулся на звук.
Во дворе, у бочонка с водой, стоял дядя в распахнутой рубахе, увязнув по щиколотку босыми ногами в мягкой земле. Он медленно поднимал и опускал руки над головой.
Из-под рубахи проступали ребра. Брумиш, лежавший в тени, поднял веко, посмотрел на хозяина и вновь закрыл глаз, мол, не моё дело.
— Та-ак, — сказал я, скрестив руки на груди.
Ларк, сделав вид, что не заметил меня, пробурчал на выдохе:
— Уф… три…
— Дядя.
— Тише, племяш, со счёта собьюсь.
— Ты вообще в курсе, что тебе нужно лежать?
— Я и лежал, — он невозмутимо повёл плечами. — С утра до обеда.
— Дядя.
— Племяш, — он передразнил мою интонацию.
Я подошёл поближе и молча понаблюдал за его тренировкой. Лицо у Ларка порозовело, взмахи плавные — по сути, детская нагрузка, чтобы разогнать кровь.
— Движение — жизнь, — буркнул Ларк, — Иначе твой дядька через две недели в дряхлого старика превратится. Будет в окно плевать и на молодёжь ворчать.
— Ты и так уже ворчишь, — заметил я.
— Это другое! Это от души!
Я фыркнул и махнул рукой. Спорить с ним в таком настроении всё равно бесполезно, да и ничего опасного он не делал.
Поймав взгляд
