— Чтобы были постоянно зависимы от «центра», то есть Германии? Об этом мне Вознесенский докладывал, тоже рекомендовал к такой модели перейти, говорил, что на местах нет необходимости промышленные города ставить, если только не идет добыча сырья.
— Именно так, не стоит нам ломать об колено патриархальный уклад. Социалистические перемены должны идти не сразу, а потихоньку вызревать. Государство должно дать те же гарантии народу, что у нас — бесплатное жилье, образование, медицина, пенсии. Но рассчитывать на собственные силы, при этом наш контроль должен быть непрерывным, и выявлять всех, кто хочет учиться у нас, приобщаться к культуре и образу жизни, проще говоря добровольно «советизироваться» и «русифицироваться». Не тянуть на себе «окраины», напрасно вбухивая массу средств и усилий, а исподволь направлять к «хозрасчету». Вот тогда никто в будущем не будет сетовать на «оккупантов», а лишь на собственных правителей. Да и не дернутся — экономики будут привязаны, а кому нужно их сырье, когда им нужны готовые товары. Так что Вознесенскому и Родионову тут масса дел, пусть налаживают именно «окупаемую» модель взаимоотношений, за нами только защита от неприятеля и контроль — нельзя спокойно смотреть, когда на боку чирей вызревает, с опасными для общего организма последствиями.
Кулик внимательно посмотрел на Жданова — тот быстренько что-то записал, и задумался. И маршал негромко добавил:
— Призыв таких отменили с сорок третьего года, при Сталине, и правильно. Слишком велики потери, многие на русском языке не говорят, про образование и говорить не приходится. Но добровольцев буду брать — ткут немецкий подход правилен. После службы у них появятся самые благоприятные перспективы, и что главное — они будут вполне нашими…
С присоединением Средней Азии царское правительство столкнулось с жуткой нехваткой местных кадров, нужных для управления огромной территорией. И вполне энергично принялось создавать «туземные школы», даже кадетский корпус с военным училищем, готовя надежный слой управленцев. Вот только в Петербурге не приняли во внимание, что учительский состав, что отправлялся в «знойные края», разделял революционные и либеральные взгляды — а кто другой туда поедет. Их «русифицированные» ученики и стали главной поддержкой большевиков, прекрасно понимая, что все эти беки, эмиры, ханы и курбаши о народе будут думать в последнюю очередь, если вообще озадачатся этим…
Глава 28
Полковнику Пол Тиббетсу было всего тридцать лет, еще молод, и в таком возрасте очень хочется жить. Столь высокое звание никого не удивляло — некоторые ровесники стали бригадными генералами, в авиации продвижение быстрое, слишком велики потери, а состояние здоровья требуется отменное, которого у пожилых людей попросту нет, и быть не может. Так что можно считать себя «везунчиком», ведь он стал командиром 509-й специальной авиагруппы. Последние три месяца только и занимался подготовкой полета, который внесет его имя в анналы истории.
Все дело в том, что единственная бомба, весом в четыре с половиной тонны, которую поднял в воздух его «суперкрепость» имела собственное имя — «малыш». Эта штука являлась страшным оружием — там была «атомная начинка» из урана, по своей мощности равная пятнадцати тысячам тонн тротила. По сути, десяти тысячам тех ракет, которыми японцы коварно атаковали авианосцы адмирала флота Холси, и добились разгрома соединения, хотя число камикадзе было меньше двухсот. А тут всего одна бомба в люке, специально переделанном для ее приема, а взрыв будет такой, что в кошмарном сне не приснится. Ему дали посмотреть на киноленте подрыв «тринити» — зрелище просто ужасающее. В небе вырос гигантских размеров столб, на котором появилась «шляпка» — вот такой «гриб» наступившего «Армагеддона», от лицезрения которого кровь стыла в жилах.
Полковник дал согласие сразу, практически не раздумывая — раз есть способ сразу отомстить японцам, то почему бы к нему не прибегнуть. К тому же ему прямо сказали, что этих бомб будет сделано еще несколько, и сбросят на германию со временем, чтобы принудить немцев к миру. Достанется и русским, за их гнусное предательство, и нежелание продолжать дальше сражаться за интересы США. Такой подход к делу внушал немалый оптимизм, саму возможность, что по ним смогут ударить точно таким же оружием, все американцы отвергали — в головы не укладывалась сама мысль, что тевтоны могут сделать что-то подобное. А когда спохватятся, будет поздно — их города превратятся в развалины. А русские вообще ничего не сделают, жалкая и нищая страна, не имеющая ни должной промышленности, ни серьезных технологий, и воевавшая только благодаря поставкам из США.
Так что, сделавшего выбор полковника Тиббетса тут же включили в засекреченный «проект Альберт», в котором прорабатывались способы воздушной доставки таких «супербомб» к цели. Все работали с чрезвычайным напряжением, перерабатывая В-29 — только «суперкрепости» и британские «ланкастеры» могли поднять подобные бомбы. Он сам отобрал новенький бомбардировщик на заводе и руководил его переделкой — даже имя ему дал в честь своей матери — «Энола Гей». И сейчас, сидя за штурвалом самолета, и слушая ровный рокот моторов, нисколько не сомневался в успехе полета, считая, что миссия выполнима, именно его экипаж сломит упорство японцев. А русские с немцами сразу испугаются — разве захотят, что на Москву или Берлин свалятся с неба такие «сюрпризы», которые в радиусе трех с половиной миль оставляют одни развалины. Потому и цели выбрали исходя из возможностей оружия — исключительно крупные японские города с плотной застройкой, чтобы причинить максимальный ущерб, заодно истребив сразу десятки тысяч людей — ничто не пугает врагов как безжалостное к ним отношение. Да и чего жалеть макак — они должны на своей обожженной шкуре ощутить все «прелести» последствий своего коварства.
Одно заботило членов экипажа, но не его самого. Имелась одна вещь, нехорошая для всех, кто соприкасался с «супербомбой», от которой шло радиоактивное излучение. Прибывшие специалисты не стали скрывать, что оно крайне опасно для репродуктивных способностей организма, и детей, возможно, не будет. Полковник только отмахнулся от предупреждения — у него двое сыновей, а солидная сумма премиальных, выплаченных за риск, только увеличила энтузиазм членов экипажа «Энолы Гей».
Так что нынешний полет хотя и рискован, но не до безрассудности. Да, если один из моторов откажет, то можно пойти на трех, но придется снижаться, и это непозволительный риск — могут сбить истребители. А вот покидать самолет с парашютом в этом случае не стоит — японцы зверски пытают доставшихся им живыми летчиков стратегической авиации. Потому лучше принять яд — каждый перед вылетом получал капсулу, которую держали в кармашке. Имелся и пистолет — можно было застрелиться. Но возможности спасения тоже имелись — нужно отлететь на сотню миль в океан, и там или приводнится, либо прыгать с парашютом. В условленных квадратах ждали подводные лодки, специально направленные для спасения сбитых экипажей. И все американцы хорошо знали, что для их поисков будут предприняты все меры, благо имелись «радиомаячки», которые позволяли разведывательным самолетам разыскать несчастных, и навести на нужный курс субмарину.
Вылеты на Японские острова, до которых было немногим больше двух тысяч миль, бомбардировщики Стратегического авиационного командования производили с аэродромов северной гряды Марианских островов, отбитых у японцев, и которые в Вашингтоне категорически отказались передавать японцам, требуя от Токио вначале полностью очистить Филиппины, являвшиеся до войны американской колонией.
Все дело в том, что на Сайпане, Гуаме и Тиниане обустроили аэродромы, на последнем острове даже два, с которых В-29 уверенно бомбили Японию с высоты девять километров, на которой вражеские истребители вели себя как «сонные мухи». Бомбежки шли исключительно ночью, днем самолеты доставала крупнокалиберная зенитная артиллерия, снаряды которой имели германские радиовзрыватели. К тому же при свете облегчались действия двухместным «швальбе» — это не «ласточки», а злобные твари, самый опасный врага «суперфортрессов», благодаря установленным на них локаторам. Днем без шансов, сбивали быстро, ночью можно не только выжить, но и выполнить задание — снующие в темноте немецкие реактивные истребители могли промахнуться, у них часто сбивались настройки бортовых радаров. Ме-262 легко забирались на высоту двенадцати тысяч ярдов, это одиннадцать километров, а оттуда стремительно атаковали медленно идущие по сравнению с ними четырехмоторные бомбардировщики, хотя скорость «суперкрепостей» была больше, чем японских «зеро».
