Я не повел и бровью, хотя догадался о чем речь. Его осведомленность впечатляла.
— Донесли мне, — продолжал он, сверля меня взглядом инквизитора, — как ты, мастер, смущаешь умы в столице, катаясь на железном звере, изрыгающем дым и смрад. Люди крестятся, кони бесятся. Машина дьявола, говорят. И ты, создатель божественного света, тратишь талант на подобные… мерзости? Служишь двум господам, Григорий? Богу и Маммоне? Или кому похуже?
Классический прием: давление авторитетом, игра на вине, демонизация прогресса. Он пытался загнать меня в угол. Правда я был не мальчишкой, еще и не из этого века.
— Мой зверь — не адский, Владыка. — Я устало вздохнул, показывая свое отношение к вопросу. — Это механика, плод разума, искра Божья. Помощь гению Ивана Кулибина, который жизнь положил на алтарь Отечества, получая в ответ лишь смешки. Нет греха в том, чтобы заставить железо работать вместо человека.
Я встал и выпрямился, опираясь на трость.
— А насчет двух господ… Я не служу ни Церкви, ни Двору, ни частным лицам. Я служу Делу. Своему мастерству. Поймите меня правильно, это не гордость и не бахвальство. Если я брошу всё ради светильников, я предам свои умения. Вы хотите получить мастера или ремесленника? Раб сделает по приказу, без души. Мастер сотворит чудо, но только по своей воле. И пока он свободен.
Я внимательно смотрел на митрополита.
Амвросий медленно выдохнул. Гнев в глазах ушел. Он был умным политиком и умел ценить силу. Понял, что перегнул. Угрозой анафемы такого не сломаешь — только потеряешь окончательно.
— И все же горд ты, Григорий, — произнес он наконец, не с осуждением, а с ноткой сожаления. — Ох, горд. Но, может, оно и к лучшему. Смиренный бы солнце в храм не затащил. Только гордец мог дерзнуть.
Он отпил чаю, возвращаясь к образу благостного старца.
— Я услышал. Невольник — не богомолец. Иди с миром, мастер. Строй свои телеги, грани камни. Но… — палец с перстнем взметнулся вверх. — Обещай одно. Если Церковь позовет в час нужды… Если понадобится чудо, неподвластное другим… Ты придешь. И не ради злата, а ради памяти о свете, что мы зажгли.
Честная сделка. Контракт фрилансера с высшим менеджментом.
— Обещаю, Владыка. — Я приложил руку к сердцу. — Приду.
Митрополит махнул рукой. Результат его устроил: не получил вассала, но сохранил союзника.
— Ступай. И смотри, чтобы твой «железный зверь» не завез тебя туда, откуда нет возврата. Душу береги.
Поклонившись, я забрал тяжелые кошели и покинул кабинет. В коридоре пришлось перевести дух. Торг с Митрополитом стоил мне не меньше нервных клеток, чем запуск самой системы освещения, зато свой суверенитет отстоял.
Обратный путь стерся из памяти, превратившись в монотонную чечетку копыт по укатанному тракту. Грани митрополичьего перстня давили сквозь кожу перчатки — тяжелый золотой ободок сейчас больше напоминал кастет, а не пастырское благословение.
Поместье жило своей жизнью. Я добрался до кабинета, спрятал деньги и кольцо. До вечера я провел за набросками чертежей. Ближе к вечеру я освободился, успев перекусить. Несмотря на темень, кузня не спала: Степан, похожий на разгневанного Гефеста, выбивал молотом искры из какой-то массивной заготовки. На плацу хрустел снег, раздавались отрывистые команды — караул заступал на пост. Моя личная цитадель жила по законам военного времени, ощетинившись штыками против незримой угрозы. И вроде бы угрозы как таковой не было, наверное. Либо это я так себя успокаивал.
В кабинете, едва затеплились свечи, работа встала. Взгляд скользил по чертежам, не цепляясь за суть: гидравлика, оптика, сметы — все казавшееся жизненно важным, превратилось в бессмысленный орнамент.
В голове пульсировало одно слово: Гатчина.
Завтрашний урок с наследниками. И встреча с Императрицей.
Оставив кресло, я распахнул дверцы дубового шкафа, своего арсенала просвещения. Деревянные бруски, мотки веревок, куски руды — сегодня этот педагогический реквизит казался детским лепетом. Модели мостов и паровых машин полетели в сторону. Мы не будем строить. Завтра мы будем вскрывать суть вещей.
Для битвы требовался иной калибр.
В саквояж отправились особые инструменты и материалы. Попробую зайти с другого фланга.
Через десять минут замок саквояжа щелкнул.
Я сел в кресло, ввалившись в его нутро. Мысли соскользнули в тот день, когда императрица спрашивала о «Древе», о том почему оно такое.
Она видела во мне угрозу. Знание жгло руки. Моя гордыня и желание блеснуть, оставить красивый автограф на полях истории — обернулись против меня. Хотел поразить, а в итоге напугал до смерти. Теперь придется идти по канату над пропастью.
Тихий шум заставил вздрогнуть.
Дверь приоткрылась, и бесшумно ступая в комнату скользнул Доходяга: шерсть лоснится, в зрачках — интеллект. Потеревшись головой о мою ногу, он требовательно мявкнул.
— Явился? — усмехнулся я. — Проверяешь, не дезертировал ли хозяин?
Кот без церемоний взлетел мне на колени, свернулся плотным теплым клубом и включил свой вибратор. Рука легла на черную спину. Живое, настоящее существо. Ему плевать на династические кризисы, императриц и прочее. Его мир прост: тепло, еда, безопасность, главное, здесь и сейчас.
Ритмичное мурлыканье разгоняло мрак в голове.
— Завтра нас потащат на эшафот, — прошептал я, глядя, как угольки в камине подмигивают красным. — И адвоката у нас нет. Заигрался я.
Зверь поднял голову. Во взгляде читалась снисходительная кошачья философия:
«Все проходит. И это пройдет. Главное — когти остры, а шкура цела».
Зевнув и продемонстрировав розовый язык, он снова уронил голову на лапы.
— Твоя правда. Чему быть, того не миновать.
Аккуратно пересадив недовольное ворчащее существо в кресло, я подошел к столу и задул свечу. Комната утонула в темноте, тлеющие дрова да два зеленых уголька кошачьих глаз разбавляли мрак.
Дом спал. А завтра меня ждет Гатчина и суд Императрицы.
Глава 13
Зима в Гатчине выдалась лютая. Даже привычные ко всему дворцовые истопники хмурились, с удвоенным рвением закармливая ненасытные печи дровами. Балтийский ветер швырял в стекла горсти ледяной крупы, а парк — недавний полигон для нашей «железки» — обратился в белую пустыню.
Мы находились в большом кабинете, обитым шелком. Ровное гудение камина разгоняло сырость замка.
Сегодня без пушек, рельсов и прочих «мужицких забав», доводивших генерала Ламздорфа до белого каления. Я прихватил только старый, потертый саквояж, в недрах которого мелодично звякало.
— Доброго утра, Ваши Высочества. — Я поклонился мальчикам, уже занявшим места за круглым столом красного дерева.
Николай, застегнутый на все пуговицы, ответил коротким взмахом головы. Его неестественная для подростка сдержанность всегда вызывала у меня легкую оторопь. Михаил же, ерзая на стуле так, будто сидел на муравейнике, жадно сверлил взглядом мою ношу.
— А где машина? — протянул он с нескрываемым разочарованием. — Вы обещали паровую машину!
— Механизмы не терпят мороза, Михаил Павлович, — ответил я, водружая саквояж на стол. — Пар замерзает, металл становится хрупким, как леденец. Сегодня займемся материями более тонкими. Будем ловить свет.
Генерал Ламздорф, уткнувшийся в книгу в углу, хмыкнул. Мои уроки для него оставались неизбежным злом, вроде сезонной лихорадки — неприятно, но пережить можно. Императрица Мария Федоровна, устроившаяся у камина, едва заметно улыбнулась.
Подойдя к окну, я плотно задернул тяжелые бархатные портьеры. Комнату накрыл полумрак, слабо освещаемый багровыми отсветами камина.
— Свет, — произнес я, извлекая масляную лампу — уменьшенную копию тех, что мы монтировали в соборе.
Чиркнуло огниво. Фитиль занялся, и под стеклянным колпаком затрепетало желтоватое пламя, выхватив из темноты наши лица. Мягкое, домашнее сияние умирало.
