Лекарь Империи 17 - Александр Лиманский

Чилтон посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Его брови приподнялись на миллиметр — максимум эмоций, который англичанин позволяет себе при посторонних.

— Игнатий предупреждал, что вы невероятно уверены в себе, — произнёс он.

— Игнатий всегда прав, — ответил я. — К сожалению.

— Ещё он предупреждал, — Чилтон снова повернулся к дороге, — что вы упрямы, непредсказуемы и склонны к импровизации, которая заставляет окружающих потеть. Я процитировал.

— Звучит как характеристика на увольнение.

— Звучит как рекомендация. На языке Игнатия.

Астральный Фырк на моём плече довольно ухмылялся. Я чувствовал его эмоции — астральная связь передавала не слова, а ощущения, и сейчас от него шла волна сосредоточенного, бодрого азарта, как от спортсмена перед стартом.

Он готовился. Три века опыта, тысячи лекарей, тысячи диагнозов — всё это сидело в его крошечной голове, упакованное плотно, как инструменты в хирургическом наборе. Он тоже хотел этот случай. Хотел разгадку.

— Двуногий, — сказал он негромко, — давай покажем этим островитянам, как работают в Муроме.

Машина свернула с набережной. Узкая улица, булыжная мостовая, кирпичные стены по бокам, увитые мёртвым плющом. И впереди, за чугунной оградой с позолоченными наконечниками пик, открылся фасад.

Королевский Госпиталь Святого Варфоломея.

Здание, которое не строили, а выращивали. Слой за слоем, век за веком, как коралловый риф. Основание — средневековый камень, тёмный, массивный, с узкими стрельчатыми окнами, которые помнили чуму и Великий пожар. Выше георгианская кладка, светлая, с колоннадой и барельефами. Ещё выше викторианские башенки с часами, каждая из которых показывала своё время. И над всем этим, как корона на голове старика, стеклянный купол современного крыла, в котором отражалось серое небо.

Красиво. Величественно. Подавляюще.

Здание, которое говорило каждому входящему: ты — гость. Мы — хозяева. И мы были здесь до тебя, и будем после.

«Бентли» остановился у парадного входа. Чилтон вышел, обошёл машину и открыл дверь.

Я вышел под дождь. Раскрыл красный зонт.

Алый купол вспыхнул на фоне серого камня, серого неба и серого всего остального, как пятно крови на операционной простыне. Яркое, вызывающее, невозможное. Несколько прохожих обернулись.

Ордынская встала рядом, под зонтом. В руке держала мой медицинский чемоданчик, который она перехватила из багажника с молчаливой решительностью ассистентки, знающей своё место.

Фырк сидел на плече. Невидимый. Готовый.

Мы вошли.

Холл Госпиталя Святого Варфоломея был таким, каким и должен быть холл места, построенного девятьсот лет назад: высоким, гулким, с мраморным полом, по которому шаги отдавались так, словно каждый из них объявлял о прибытии.

Колонны из серого камня подпирали сводчатый потолок, расписанный сценами, которые я не успел рассмотреть, но которые, судя по обилию нимбов и язв, изображали покровителя госпиталя за его основным занятием.

Люстры огромные, кованые, с электрическими лампами, имитирующими свечи. Вдоль стен висели портреты: мужчины в мантиях, с длинными бакенбардами и выражением лиц, застывшим на полпути между мудростью и запором.

Запах. Не больничный, скорее музейный. Старое дерево, воск, камень. И только из глубины, из-за стеклянных дверей, ведущих в современное крыло, тянуло знакомым: антисептик, озон, чистое бельё.

Они ждали.

В центре холла, у подножия лестницы, ведущей на второй этаж, стояла группа людей. Шесть человек. Нет, семь — седьмой выступил из-за колонны, когда мы приблизились.

Белоснежные халаты поверх костюмов. Не рабочие халаты, замечу — парадные. Накрахмаленные, отглаженные, с вышитыми на лацканах гербами. На некоторых — значки: щит и крест, тот же символ, что я видел на лацкане Чилтона. Орден Святого Георгия.

Лица. Вот что было по-настоящему интересным. Семь лиц, и на каждом — выражение, которое я видел тысячи раз на тысяче клинических разборов: снисходительное терпение старшего коллеги, вынужденного выслушивать мнение студента.

Мы ещё не сказали ни слова, не представились, не показали документов, а нас уже оценили, классифицировали и поместили в категорию «несерьёзно».

Впереди стоял мужчина лет семидесяти. Высокий, прямой, с лицом, вырубленным из того же камня, что и стены госпиталя. Седые волосы зачёсаны назад, руки сложены за спиной. Взгляд, как температура в морге: стабильные четыре градуса.

За ним ещё двое, помоложе, с идентичным выражением: мы тут главные, а ты — кто?

И ещё четверо, полукругом, как свита при дворе. Планшеты в руках, папки, стетоскопы на шеях. Полный набор.

Я шёл по мраморному полу, и мои шаги гулко разносились под сводами. Красный зонт в руке — сложенный, как трость. Ордынская на шаг позади, с чемоданчиком. Фырк на плече, невидимый, притихший.

Расстояние сокращалось. Десять метров. Восемь. Пять.

Семь пар глаз. Семь взглядов. Ни одной улыбки.

Что ж, господа. Посмотрим, из какого теста вы сделаны. И из какого — я.

— Джентльмены, — деловым тоном произнес я, слегка кивнув головой, — меня зовут — Илья Григорьевич Разумовский. Мастер-целитель из Мурома.

Глава 10

Тишина, последовавшая за моими словами, продлилась ровно столько, сколько нужно, чтобы семь человек одновременно решили, что торопиться с ответом ниже их достоинства.

Старик стоял передо мной и не шевелился. Рука осталась за спиной, и ничто в его лице не выражало даже формального приветствия. Он изучал меня — спокойно, цепко, с профессиональной отстранённостью, и я почти физически ощущал, как его взгляд проходит по моему костюму, по лицу, по зонту в руке и выносит вердикт.

Потом он заговорил. На русском.

— Мастер Разумовский. Добро пожаловать в Госпиталь Святого Варфоломея. Я — сэр Реджинальд Уинтерботтом. Руководитель консилиума.

Голос оказался глубоким, раскатистым — голос человека, привыкшего, что его слова слушают стоя. Русский у него был безупречный, академический, с мягким «л» и чуть растянутыми гласными.

Едва заметный акцент только придавал речи весомость. Петербургская школа, причём хорошая — кто-то из его преподавателей явно учился в Империи, и интонация передалась дальше, из поколения в поколение.

Удивляться тут было нечему. В этом мире Российская Империя занимала то место, которое в моей прошлой жизни делили между собой англосаксонский мир и Китай.

Магическая сверхдержава, которая систематизировала работу с Искрой раньше всех, выстроила Гильдию лекарей, когда в Европе целителей ещё жгли на кострах, и превратила магическую медицину в точную науку, пока остальные топтались на уровне ремесла.

Русский язык здесь был тем же, чем в моём прошлом мире был английский: lingua franca науки, дипломатии и высшего общества. Каждый уважающий себя европейский аристократ владел русским хотя бы на уровне, позволяющем прочитать научную статью и поддержать светскую беседу.

Это