и Эрик к нам присоединятся.
Эльза, словно услышав мои слова, появилась на пороге с большим подносом, а за ней подтянулись и дети. На подносе дымился котелок с кашей, лежала горка хлеба, а так же кружка эля для меня и травяной отвар для детей.
— Спасибо, Эльза, ты как всегда вовремя.
Ключница поклонилась и вышла, притворив за собой дверь, а мы с шутками-прибаутками помыли руки и уселись за стол.
Кашу дети уплетали за обе щеки, даже Астрид, которая обычно капризничала, ела сегодня с большим аппетитом.
Торбранд и Олаф не стали задерживаться в общем зале. Они поднялись в покои ярла, неся с собой кружки и тарелку с хлебом. Им нужно было поговорить. Что они обсуждали, я узнала позже от самого Торбранда, когда он зашёл ко мне, уже под вечер. А пока что я ела кашу с детьми и думала о том, как странно устроен мир.
Олаф рассказал ему про поездку. Как они три дня ждали на пустом берегу, высматривая паруса. Как решили возвращаться ни с чем и нарвались на разбойников в ущелье. Бой был тяжёлый, но никто из наших не пострадал, только один парень, — Гай, — получил травму руки, но не серьёзную. А разбойникам досталось хорошо. Троих оставили в ущелье, а остальные разбежались, но среди них были раненые. Забрали двух коней, зерно, бочонок эля, два мешка муки и немного серебра. И рабочую, крепкую лошадь с возом. Когда забирали лошадь, нашли тела, скинутые в канаву, штук шесть. Там были и женщины. Ни он, ни дружинники никого не опознали. Лошадь с возом, скорее всего, принадлежала им.
Торбранд слушал, кивал, задумчиво глядя на огонь в очаге. Потом рассказал Олафу про меня. Про то, как я попала в Нордхейм. Рассказал, как моя сгоревшая повозка исчезла прямо на его глазах. Про то, как я нечаянно порезавшись о стекло, потеряла кровь у Дуба, и он принял её. Рассказал про то, что Дуб ожил. Что он сам, своими глазами видел новый, живой росток! Рассказал, как я болела и при этом ещё и лечила Свейна.
— За это я уже ей благодарен, ярл — перебил Олаф, подавшись вперёд. — Как у неё это получилось? Ведь Свейн был плох, очень плох?!
— Она лечила его своими лекарствами. Какие-то белые порошки спрессованные. Делит их на части и даёт ему их несколько раз в день. Я таких никогда не видел, да и никто не видел. Через три дня он пришёл в себя. Его жар начал спадать, после чего он стал есть, ну ты и сам видишь, как он.
— Чудеса, — выдохнул Олаф, проводя рукой по бороде. — А я… я подумал, что опоздал. Что не успел проститься…
Он замолчал, сжал кружку так, что костяшки побелели. — И что ещё? Говори всё. Я должен знать.
Торбранд рассказал про Дуб и Рощу. — Дуб принял её, представляешь? Она обняла его, и почувствовала в нём жизнь. Дуб активировал в ней магию, как я понял. В ночь после общения с ним у неё был мощнейший выброс. Я видел, как из её рук в землю хлынула магия, сама жизнь, — и она откликнулась! А на следующее утро, — словно ничего и не было. Ей не пришлось неделю отлёживаться, не пришлось восстанавливаться. Утром она уже бежала к Роще! Она попросила разрешения у деревьев — и деревья разрешили взять землю. В Роще многое случилось, я не буду вдаваться в подробности, но могу сказать точно, что сама земля её приняла. Возможно, она сама её и призвала, каким-то образом притянула.
— Ты бы видел, как она выступила перед крестьянами и заставила самого Одда замолчать, причём простыми словами, которые почему-то никто не додумался сказать раньше.
— «Если вы считаете, что ничего не выйдет, — что вы предлагаете? Лечь на эту мёртвую землю и тоже умереть?» — Торбранд почти дословно повторил слова. — Одд тогда побагровел, но не нашёл, что ответить. Теперь работает не покладая рук. Злится, конечно, но работает.
Олаф хмыкнул, но не стал перебивать.
— А ещё, — продолжал Торбранд, — она отдала свои припасы. Не всё, но многое. Еду, крупы, консервы. Видя вопросительный взгляд Олафа, пояснил, — консервы это мясо и рыба, закованные в железо. Лиза говорит, так оно может храниться годами и не портиться. И фрукты — такие, каких у нас нет. Жёлтые, кислые. Эльза давала их детям, и у них перестали кровоточить дёсны. А Свейну давала ещё круглые, оранжевые. Запах в покоях стоял очень вкусный.
— Фрукты? — Олаф поднял бровь. — Зимой?
— Да, она принесла их с собой, из своего мира.
— Из своего мира, — медленно повторил Олаф, взвешивая каждое слово. — Ярл, ты уверен, что она не… не послана кем-то?
— Кем?
— Не знаю. Богами. Демонами. Старыми силами, которые мы перестали понимать.
Торбранд помолчал, глядя на огонь.
— Может быть. Но если она и послана, то точно не для того, чтобы губить нас. Слишком много добра она уже сделала. И слишком мало просит взамен.
Он отхлебнул эля, поставил кружку.
— А ещё она отдала мне свои украшения. Кольцо из белого золота с камнем и браслет из серебра. Работа очень тонкая, изящная. Я таких украшений не видел даже у южных купцов.
— Отдала? Просто так?
— Сказала, что инвестирует. Мол, если мы выживем, то выживет и она, а если нет — золото не съешь.
Олаф от удивления присвистнул. — Она и вправду чудная. Сначала я подумал, что просто наглая девка, язык без костей. А тут вот оно что…
Торбранд повернулся к нему. — Камень принял её! Ты понял, что я сказал?! Родовой камень, который молчал три поколения, — отозвался на неё. В нём проснулась искра, которая не гаснет...
— Ты не шутишь?
— Друг, ты же знаешь, что я никогда не шучу о таких вещах.
Олаф провёл рукой по лицу.
— Значит, она является носительницей Дара. Женщина из другого мира, без рода. И камень её принял. Значит, он принял её в свой род?
— Да.
— И что теперь? Что это значит для нас?
— Это значит, что у нас есть шанс на жизнь, Олаф. — Торбранд встал, прошёлся по комнате, подошёл к очагу, поворошил угли кочергой. Я верю, что в этом сезоне мы сможем собрать урожай.
— Ты действительно веришь в это?
— Я видел это своими глазами, Олаф. Её руки светились. Из её пальцев в землю текла жизнь. Трава поднималась там, где её не было годами. — Он обернулся. — Ты бы поверил, если бы увидел.
Олаф долго, очень долго молчал, а потом медленно кивнул, соглашаясь.
— Верю. Свейн жив,
