а он должен был умереть. Я знал это, когда уезжал. Знал, что прощаюсь с ним навсегда. Не принимал... Вернулся — а он смеётся и с золотой лошадкой играет.
Он замолчал, сглотнул ком в горле. — Говори, ярл. Что нужно делать? Я весь во внимании.
— Её нужно беречь как зеницу ока, — в голосе Торбранда прозвучал приказ. — Когда меня нет рядом за неё отвечаешь ты, понял?
— Понял, ярл, буду беречь. Даже если она будет меня учить уму-разуму и называть «рыжим».
— Она тебя уже назвала.
— И ещё не раз назовёт, с таким-то характером — усмехнулся Олаф. — Язык у неё острый, но я стерплю. — Он поднял кружку. — За искру, ярл. И за женщину, которая её зажгла.
Торбранд поднял свою. Они чокнулись и выпили до дна.
— А что насчёт золота? Когда идём?
— Через несколько дней. Нужно время, чтобы подготовить землю и поставить теплицу.
— Возьмём её с собой?
— Обязательно. Она хозяйка этого золота и ей решать, на что его тратить. Да и семена она хотела посмотреть. С собой у неё была куча всего того, чего мы раньше не видели. Всё это она хочет вырастить. И она обещала мне показать, что такое розы.
— Розы? Что это?
— Надеюсь, узнаем, Олаф. Как я понял, это дивные цветы, что у нас не растут. И что на них можно хорошо заработать.
Олаф кивнул, потом хитро прищурился.
— А ты, ярл, только ли из-за золота хочешь взять её с собой? Или есть другая причина?
Торбранд посмотрел на него тяжёлым взглядом. — Не твоё дело.
— Понял, — Олаф поднял руки в примирительном жесте. — Молчу, молчу. Но ты смотри, ярл, такие женщины не каждый день падают с неба. Может, всё не зря?
Торбранд ничего не ответил, только снова повернулся к очагу. Но Олаф, который знал его с детства, заметил: уголки его губ слегка дрогнули.
— Ладно, — сказал Олаф, поднимаясь. — Пойду, завтра рано вставать. Помогу я вам со стеклянным домом, самому интересно, что получится. И за твоей Лизой теперь нужно присматривать, раз ты мне такое доверил.
— Смотри, — сказал Торбранд, не оборачиваясь.
— Обижаешь, ярл, — Олаф положил руку на сердце. Он вышел, притворив за собой дверь. А Торбранд остался сидеть у огня, и смотреть на тлеющие угли в очаге, и думал о том, что Олаф всё-таки прав — такие женщины не падают с неба каждый день.
Глава 14
Вечером, когда большой зал опустел, а последние гости разбрелись по своим углам, я спустилась вниз и присела у очага. Усталость навалилась такая, что мне даже думать было лень. Но внутри всё пело, и я даже ощущала лёгкую вибрацию внутри себя. Это была незнакомая мне мелодия, в которой смешались запах еды, детский смех, тепло в груди после разговора с Торбрандом и магия, согревающая кончики пальцев.
Там, в Москве, всё и всегда было ясно и понятно. А здесь, в этом неправильном мире, всё было чужим и странным. Меня всё это одновременно и пугало, и восхищало. То, что зародилось у меня в груди и сейчас согревало кончики моих пальцев, — восхищало. Я чувствовала, что мне подвластно неизведанное, но что именно, я ещё не знаю. Торбранд сказал, что будет меня учить, но как он научит, если в нём этого нет и не было? Та капля, что в нём присутствует, очень отличается от того, что бурлит у меня в груди, под самым сердцем. Это меня пугало. Страх навредить, — вот, что сидело во мне и не давало покоя.
Посидев в тишине и собравшись с мыслями, я отправилась в свои покои. Свейн уже час как спал, свернувшись калачиком, спрятавшись под одеяло с головой.
Умывшись и почистив зубы, я уже переоделась в свою трикотажную пижаму, как в дверь постучали. Это оказалась Эльза, которая тащила за собой огромный баул. Оказывается, она притащила мне одежду.
— Это вам, госпожа, — сказала она, раскладывая вещи по комнате. — Ярл велел передать.
— Что это?
— Одежда его матери. — Эльза старалась говорить буднично, но в её голосе чувствовалось что-то — то ли уважение, возможно грусть, я не поняла. — Сказал, вы не должны ни в чём нуждаться. Здесь есть платья, тёплые рубашки, сорочки, плащ хороший. Из обуви сапоги на меху и башмаки. Примерьте завтра, а если не подойдёт, то сможем подогнать на вас.
— Его матери?
— Да, госпожа. Она была… — Эльза запнулась, — она была вашего роста. И такой же тонкой. Я выбрала то, что получше. Остальное в сундуках, если понадобится, то вместе сходим, посмотрим. Вот, гляньте, госпожа, два платья на каждый день. Шерсть плотная, но мягкая. В таком и в поле работать удобно, ничего мешать и давить не будет, ну и в зале за общим столом сидеть хорошо. А вот это, — она подняла тёмно-зелёное платье с длинными рукавами и шнуровкой на спине, — для праздников, или в гости к кому отправиться. Тоже шерсть, но тонкая, мягкая, и зудеть под ним ничего не будет.
Я взяла платье в руки и почувствовала, как ткань струится между пальцев. Складывалось ощущение, что в ней переплетались и шёлковая и шерстяная нити. Закрытое, без декольте, но богатая вышивка по подолу создавала непередаваемую игру света, ловя на себе отблески огня в очаге. Очень красиво.
— И ещё одно, — Эльза достала из стопки платье цвета воронова крыла — чёрное с синим отливом, на запястьях и подоле вышитое серебряными нитями. — Это платье самое дорогое. Она вышивала сама, своими руками, но так ни разу и не надела.
Я не нашлась, что сказать. Только провела ладонью по тонким, аккуратным, похожим на кружево серебряным стежкам. Женщина, которую я никогда не знала, вложила в эту вышивку дни, недели, может быть месяцы своей жизни.
— Ещё сорочки, — продолжала Эльза, не дожидаясь моей реакции. — Льняные, тонкие. Для тепла. И вот, — она развернула мех, — безрукавка из овчины. Мехом внутрь, кожей наружу. В ней и на морозе не замёрзнешь.
— Вот это рубашки, туники. Простые, для работы. И… — она замялась, — брюки, госпожа. Из хорошей кожи. Они сшиты специально для верховой езды. Матушка ярла любила скакать по полям, когда была молода. Я подумала, что вам тоже пригодятся.
Я взяла их в руки — мягкая, тёмно-коричневая кожа, прошитая двойным швом. И вдруг представила себя в этих брюках — лечу я верхом на лошади, ветер в лицо, с развивающимися на ветру волосами, сильная и свободная. Эх… мечты, это конечно, прекрасно, но верхом я каталась пару раз, в школе для верховой езды. На
