стремнину, чтобы проверить — выдержат ли заплатка речной напор или засопливит на первой же дурной волне. Заодно и весла проверят.
Я круто развернулся, подхватил прислоненный к стене поварни ясеневый дрын и быстрым шагом двинул к реке. Если мое творение сейчас даст течь, Волку даже ножи точить не придется — Бурилом порвет меня голыми руками.
Глава 11
Раз-два — навались! Раз-два — тяни! В черной воде не видать ни зги.
(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)
Я вылетел на причал, когда гул толпы уже перекрывал шум ветра. Ушкуй качался у досок, готовый сорваться с цепи. На настиле яблоку негде было упасть — вся ватага сбежалась смотреть, как лохань пойдет на большую воду.
Бурилом возвышался на носу корабля, как медведь на утесе. Заметив меня, он оскалился:
— А, мастер! Прыгай на борт! Коли твои кривули сейчас на стрежне хрустнут, сам пойдешь на дно!
Я молча перемахнул через борт. На словах что-то доказывать бессмысленно. Река сама всё скажет.
На банках уже рассаживались гребцы, подгоняя вёсла. Я мазнул взглядом по лицам — Щукарь, несмотря на седину, опустился на скамью и вцепился мозолистыми руками в весло наравне с молодыми. Старик не собирался отсиживаться на берегу, когда его корабль идет на суд.
На корме же, широко расставив ноги и навалившись всем весом на рулевую потесь, замер Крыв. Взгляд у него был злой, сосредоточенный — рулевому на порогах зевать нельзя.
— Навалились, псы! — рявкнул Бурилом. — Отваливай!
Гребцы разом выдохнули и рванули весла на себя. Лопасти с плеском ударили по воде и тут же по палубе прокатился удивленный шум. Ушкуй прыгнул вперед, срываясь с места так, что стоявшие на носу едва не повалились на доски.
Новые весла, вытесанные с правильным углом и балансом лопасти, не проскальзывали. Они цепляли воду намертво, отдавая всю дурь мужицких спин в скорость.
— Мать честная… — выдохнул Щукарь, выдирая весло для второго гребка. — Как пушинка идет!
— Рвет, стервец! — радостно оскалился кто-то из «белой кости» на соседней банке. — Даже плечо не тянет!
Еще три мощных гребка — и ушкуй полетел по гладкой воде заводи с такой прытью, будто скинул половину своего веса. Ватага на причале одобрительно взвыла.
Но это была только половина дела. Спокойная вода ошибок не прощает, но и не наказывает за них смертью.
— На стрежень правь! — взревел Бурилом, указывая рукой на темную, бугристую полосу быстрины впереди. — Давай на струю!
Крыв налег на потесь. Нос ушкуя вильнул, и мы выскочили на жесткое течение.
Удар!
Речная струя с размаху ударила прямо в правую скулу корабля — туда, где стояла моя заплата. Корпус глухо застонал, принимая напор.
Пора.
Я сел у самого борта. Жестко упер конец ясеневого дрына прямо в днищевую доску у пробитой скулы, а вторую руку намертво стиснул на черенке. Закрыл глаза.
Дар ударил сходу, прошив сухое дерево. Река ворвалась в разум ревущим потоком. Я вслушался в корабль. Через сцепку ясно чуял, как яростная вода бьет в наше деревянное брюхо. Волна с дурной силой давила на заплату, пытаясь нащупать слабину, выдавить паклю, проломить свежие доски.
Но правая скула стояла намертво. Ни единого лишнего скрипа, ни капли влаги, сочащейся внутрь. Струя обтекала починенный борт гладко, без завихрений, которые тормозят ход и жрут скорость.
Я открыл глаза. Идеально. Моя работа выдержала.
Крыв на корме, чувствуя, как легко махина отзывается на руль даже на быстрине, закричал сквозь шум воды:
— Держит, Атаман! Как по ниточке режет! Борт струю не жрет, идет ровно!
Бурилом обернулся, посмотрел на сухой борт у правой скулы, потом перевел взгляд на меня и скупо улыбнулся.
Ушкуй заложил широкую дугу, возвращаясь к спокойной воде. Мужики радостно гомонили, берег приближался, а я не спешил убирать ясеневый дрын от днища. Заплата держит — это я уяснил, но теперь мне нужно было прощупать другое.
Я перевел «взгляд» Дара на корму, где речную толщу вспарывала широкая дубовая лопасть рулевой потеси.
На ней всем своим весом висел Крыв. Рулевой он был тертый, реку читал по бурунам, пене и цвету воды, как все здешние кормчие, но сейчас, глядя на его работу из-под глади, я видел всё иначе.
Крыв с рекой боролся. Он всаживал потесь жестко, с силой ломая струю там, где можно было просто поймать попутный поток и скользнуть по нему, сэкономив силы гребцов.
Вот мы прошли над скрытой песчаной косой. Крыв резко взял правее, перестраховываясь, теряя ход на лишнем маневре — просто потому, что он не знал точной глубины. А я сквозь лесину отчетливо «видел»: слева шла чистая, глубокая канава, ныряй в нее — и ушкуй полетел бы как стрела.
Крыв вел махину как слепец, ощупывающий дорогу палкой.
Я же мог бы вести этот ушкуй зрячим.
Я отнял черенок от мокрых досок. Чутье погасло, разом отрезав меня от глубины.
Решение созрело окончательно. Чтобы выжить в Гнезде и диктовать стае свои условия, мне нужно стать кормчим, который видит Реку насквозь.
Сегодня ночью, как Гнездо уснет, я спущу на воду старую долбленку. Буду обкатывать Дар вслепую, выжимая чуйку до кровавого пота, пока не научусь читать реку так же легко, как дышу.
Ушкуй мягко ткнулся носом в причал.
— Суши весла! — рявкнул Бурилом, спрыгивая на доски. — Вяжи лохань! Мастер, твоя взяла! Заплата держит, весла — песня! Завтра — сбор!
Ватага радостно гомонила, вываливаясь на настил. Я тоже сошел на берег, сжимая в руке свой ясеневый дрын. Моя работа только начинается.
Причал быстро опустел, ну а я не стал терять время и сходил к навесу, прихватил удочку с наживкой и вернулся к воде.
В этот раз он не был пуст — трое мужиков мостились на досках с хлипкими удилищами. Среди них я узнал Гришку — молодого парня из «чёрной кости», с которым мы иногда терлись спинами на стапеле. Двоих других видел впервые.
Гришка заметил меня и оскалился:
— О, мастер пожаловал! Поучишь нас, как реку доить? Утром, болтают, ты четыре хвоста вытянул. Заговор, что ли, какой знаешь?
Второй кряжистый мужик, с черной как смоль бородой, хмуро мотнул головой:
— Мы тут с полудня штаны протираем, одну шелупонь натаскали. К вечеру, видать, вообще клев уйдет.
Третий был тощий, с длинным носом. Он уставился на весло в моих руках с любопытством:
— Тебе дрын-то на кой, Малёк? Рыбу по башке глушить?
Я пропустил смешок мимо ушей. Подошел к краю настила, глянул на воду, потом на их мертвые поплавки.
