перо. Тима дернуло так, что он плюхнулся прямо в крапиву.
— Твою ж мать! — выдохнул он, широко распахнув глаза. — Ох ты ж… Это… было больно!
— Руку показывай, герой, — усмехнулся я.
На пальцах Тима, державших проволоку, кожа побелела, потом порозовела, а на самом кончике был хорошо заметный красноватый след — как от сильного щипка.
— Живой? — спросил Костыль, с опаской косясь на конденсатор.
— Еще как, — Тим потряс рукой, уже с явной гордостью. — Это… это ж как у настоящих магов, да?
— Это как у настоящих инженеров, — поправил я. — Маги любят руками махать и слова красивые говорить. Я люблю, когда все работает, даже если ты молчишь.
Я подбросил в ладони только что испытанный рулончик. Внутри он был уже почти пуст, можно было легко почувствовать, что звенящее напряжение ушло.
— Вот это, — сказал я, — и есть сила в мотке вощеной бумаги. Зарядил — и носи с собой. В нужный момент — бах. По шее. По замку. По оберегу.
— А можно… — Мышь неуверенно подняла руку, будто на уроке. — А можно так сделать, чтобы он не бил, а… не знаю… чтобы нас не слышали? Когда мы тут, ну… собираемся?
Я задумчиво посмотрел на нее. Идея была очень близка к тому, что я и так уже собирался сделать.
— Можно, — медленно произнес я. — Но для этого нам нужна не только сила. Нужен еще один артефакт.
Я положил конденсатор в карман рубахи, как уже готовый инструмент, и снова взял в руки медную проволоку. Оставшиеся куски, особенно более тонкие, я аккуратно распутал.
Перед глазами почти автоматически всплыла знакомая схема, но не из этой жизни. Из той, где я был Константином Радомирским, хозяином лабораторий и изобретателем резонаторов. Фрактальная сфера. Самоподобная структура, где каждый малый виток повторяет большой. Идеально подходящая для работы с волнами — звуковыми, эфирными и любыми другими.
Тогда я собирал ее на точных станках из шлифованных кристаллов и ювелирной меди. При этом мне ассистировали трое сертифицированных техномантов. Схемы согласовывались с Синклитом, расчеты утверждались тремя комиссиями. Все блестело, сверкало и стоило столько же, сколько весь этот приют, вместе с прилегающими к нему строениями и богатым особняком настоятеля впридачу.
А сейчас в моем распоряжении был только закуток за дровяным сараем, щели в стенах, горсть мусора и моток драной проволоки.
Но принцип — тот же.
— Вы чего уставились? — спросил я, глядя на троицу. — Не в театре. Работаем дальше. Эта вещица будет защищать наше логово.
— От кого? — хмыкнул Тим. — От Семена?
— От всех, — спокойно ответил я. — Чтобы сюда не совались. Вообще никто. Даже просто так, без дела.
Я показал на медную проволоку.
— Основа нужна тонкая, послушная. Из нее смастерим каркас.
Они переглянулись, не понимая, но отодвинулись, освобождая мне пространство. Я сел на березовый чурбачок, зажал конец проволоки между пальцами и начал тянуть, выпрямляя.
Фрактальная сфера. В прошлой жизни она использовалась в качестве развлечения для богатых клиентов: «Комната тишины», где мысль становилась ясной, а лишние эмоции гасли. Тогда я подстраивал резонанс под альфа‑ритмы коры, мягко уводя людей в сосредоточенное спокойствие.
Сейчас спокойствие нам было ни к чему. Нам требовалось чтоб к этому месту не хотелось даже близко подходить.
Я вспомнил лекции по нейролингвистике и слабому эфирному воздействию на лимбическую систему мозга. Тогда мы поднимали внушаемость аудитории, подмешивая к речи легкий эхо‑фон тревоги или восторга, вызывая нужные ассоциации запахом, светом, ритмом голоса.
А что, если те же принципы загнать в артефакт? Не просто оберег, отводящий взгляд, а генератор настроения. Тихий, упорный, выедающий изнутри.
«Тихий колокол» — название само всплыло в голове. Колокол, который не слышно ушами, но который бьется внутри, где‑то между желудком и сердцем.
Я начал с простого: согнул проволоку в круг, в основу. Сжал, скрутил концы — получилось кривовато, но терпимо.
— Представьте яблоко, — сказал я. — Мы сделаем из проволоки что‑то вроде легкого скелета от яблока. Только не сплошного, а из повторяющихся кусочков. Чем больше одинаковых кусочков, тем ровнее будет звучать наш… колокол.
Я мысленно разделил оставшуюся проволоку на отрезки: несколько крупных дуг для меридианов, те, что поменьше — для поперечных колец, и совсем тонкие кусочки — для внутренней фрактальной сетки.
Руки помнили. Пальцы автоматически выгибали правильные дуги, крест‑накрест вплетая их в обруч. Получился, конечно, не идеальный шар, а слегка перекошенная, дырявая сферическая решетка размером чуть меньше кулака, но в ней уже чувствовался порядок: каждая дуга повторяла форму другой, каждая перекрестная точка давала тот самый ритм, который мне был нужен.
Я замкнул очередное соединение и тихонько коснулся эфира, прощупывая. Сетка откликнулась слабым, но ровным звенящим ощущением. Хорошо. Каркас был готов принимать эфир.
Теперь — начинка.
— Мышь, — я повернулся к девочке, — посмотри оставшиеся огарки от свечей.
— Зачем? — насторожилась она.
— Я видел, у одной их них торчит длинный обгорелый фитиль. Мне он нужен.
Она кивнула и торопливо стала рыться в тряпье. В одном из огарков действительно виднелся черный хвостик фитиля, пропитанный давно остывшим воском и чем‑то еще. Нематериальным. Что мог почувствовать только я: молитвами, страхом, детскими криками.
Я аккуратно выдернул фитиль из мягкого воска. Он сопротивлялся, не желая отдавать свою черную сердцевину, но в конце концов сдался. Тонкий, свернувшийся на ладони колечком. Он идеально подходил для моей задумки.
— Это готовый носитель отпечатка, — пробормотал я. — Тут эфир не сырой, а уже обученный. Он знает, как пахнет страх в этом месте.
— Ты с ним разговариваешь? — шепотом спросила Мышь.
— Я с ним договариваюсь, — поправил я. — А разговаривать с ним будут те, кто захочет сюда сунуться. Точнее, он с ними.
Я продел фитиль в медную сферу, наматывая его по внутренним ребрам. Получилась черная спираль, гуляющая вдоль одной из дуг. В паре мест я поджал ее каплей растопленного воска, чтобы не болталась.
После этого я отложил сферу и поднялся на ноги.
— Ждите здесь. — Я окинул всех пронзительным взглядом. — Не высовывайтесь.
Тим попытался что-то возразить, но заглянув мне в глаза, резко передумал. Костыль просто кивнул. Мышь же судорожно вздохнула и крепко сжала в руках пустой огарок.
Я тихо выбрался из закутка и неспешно двинулся к корпусу приюта. На дворе было немноголюдно. Большинство детей,
