— Наречий у них полно, — пожал плечами Ленька. — К нам в аул всякие приезжали. Некоторых я хорошо понимал и говорить мог, а кого-то — с пятое на десятое. Иных и вовсе будто тарабарщину слушал.
— Добре, — кивнул я и про себя отметил, что из этого парня может выйти отличный следопыт и толмач в придачу.
До станицы добрались быстро. Тимоха ехал рядом с найденной кобылой довольный, будто его самого из полона вытащили. Оно и понятно: успел, видно, не раз представить, как за потерю казенного добра с него шкуру спускать станут.
Гришата завел кобылу под уздцы прямо к правлению. Васятка сперва держался стойко, но чем ближе подходили к станице, тем громче начинал вспоминать про свою ногу и ойкать. Даня с Семкой уже откровенно над ним потешались.
Гаврила Трофимович вышел взглянуть на нас лично.
— Ну? — коротко спросил он.
— Нашли, — ответил я. — В Камышовой балке, в старой городьбе запуталась. Живая, и инструмент, кажется, весь при ней.
— Добре, — сказал он. — Справились, молодцы.
У моих башибузуков от этих слов аж спины гордо выпрямились. Гаврила Трофимович перевел взгляд на Тимоху.
— А ты, шельма, коли по нужде отходишь, сперва повод на руку намотай или на ветку накинь. Иначе в другой раз может и не сыскаться. Головой учись думать, Тимофей. Тебе уже скоро в учебную сотню заступать.
— Понял, Гаврила Трофимович, — выдавил покрасневший Тимоха.
Яков Михалыч, стоявший чуть в стороне, усмехнулся в усы.
— Ну вот, орлы, — обратился он к нам. — Не зря, выходит, науку вам вбиваю. Толк имеется.
Парни просияли, только Васятка, схватившись за ушибленную ногу, поморщился.
— Ох, помираю я, кажись, братцы…
— Помирает он, — фыркнул Гришата. — Ты, кажись, нарочно подставился, чтобы на печи отлеживаться да щи хлебать почаще!
Над этим уже все засмеялись, даже атаман.
На базу вернулись усталые, но довольные. Парни гомонили, перебивая друг друга и по десятому разу пересказывая наше первое настоящее дело.
Я еще раз осмотрел ногу Васятки. Ушиб неприятный, но не страшный. Повязку подновил и велел лишний раз не скакать.
Под вечер, когда жара немного спала, я пошел к Платону Емельяновичу. Хотел заказать еще метательных ножей, расходник тот еще, теряются они будь здоров. Мои башибузуки на пятерых уже шесть штук посеяли. Заодно хотел узнать, сколько карабинов мастер успел сладить. В Пятигорск я все равно вскоре собирался, вот и думал часть новых изделий попробовать пристроить в оружейной лавке.
Еще с улицы были слышны удары молота. Я шагнул во двор, и в нос сразу шибануло углем и окалиной.
— Здорово дневали, Платон Емельянович! — крикнул я, подходя ближе.
Кузнец не сразу ответил.
Он стоял у наковальни в кожаном фартуке, с засученными по локоть рукавами. Лицо в копоти, усы влажные от пота. В клещах держал узкую, уже вытянутую заготовку клинка и короткими, точными ударами правил ее. Потом сунул в горн и только тогда повернул ко мне голову.
— А, Гриша. Слава Богу, — буркнул он. — Заходь, коли пришел. Только под руку не лезь.
Я подошел ближе и невольно засмотрелся.
В горне лежала будущая шашка. Пока еще сырая заготовка, но уже было видно: выйдет настоящее оружие.
Платон Емельянович вытащил заготовку, нанес еще пару ударов, глянул по линии и довольно хмыкнул.
— Вот теперь ладно, — сказал он и только после этого убрал клещи в сторону. — Ну, сказывай. Чего хотел?
— Да два дела у меня к тебе, мастер, — ответил я. — Во-первых, ножей бы еще метательных. По прежнему образцу. Десятка полтора хотя бы. А то мои оглоеды теряют их так усердно, что спасу нет.
Кузнец хмыкнул.
— Это можно. Коли по старому лекалу, сладим. Недолго.
— Во-вторых, хотел узнать, сколько карабинов у тебя вышло.
Платон Емельянович молча кивнул в угол. Там, на верстаке, в тряпице лежали готовые железки. Я подошел, развернул и довольно присвистнул.
Семь штук.
Все, как и в прошлый раз. Простые, надежные, ладно сработанные. Я взял один в руку, проверил защелку.
— Добре, — сказал я. — Скоро собираюсь в Пятигорск, хочу пристроить их в лавке у Игнатия Петровича.
— А знаю его. Петров, который?
— Угу.
— Ну, я еще три почти довел до ума, — отозвался кузнец. — Подчищу только, гляну, чтоб нигде не заедало. Через пару дней глядишь, десяток будет.
— Вот и славно. Вещь простая, но полезная, Платон Емельянович. Народ распробует — и тебе работа пойдет, и копейка постоянная.
— Ну пробуй, Гриша. Отчего бы и нет.
Я снова глянул на заготовку в горне. Давно хотел поговорить с Платоном Емельяновичем о шашках. Секретов своих родовых он, ясно, не откроет, но хоть что-то понять, уже хлеб. Слишком давно меня грызла мысль о шашках Алексея Прохорова, что теперь достались мне. Я до сих пор толком не знал, сам он их ковал или заказывал у другого мастера.
— Платон Емельянович, — сказал я, кивнув на заготовку. — А расскажи вот что. Как шашка вообще по уму куется? Можешь какие тонкости поведать? Всегда было интересно.
Он сперва только глянул на меня исподлобья.
— На кой-тебе это? — спросил коротко.
— Хочу понимать, с чем дело имею, — честно ответил я. — Что в руках держу. Я же у Турова занимаюсь, а у него подход особый. Он иной раз такое скажет, а я будто белая ворона стою. Вот и подумалось: может, ты какими знаниями поделишься. Ежели не секрет, конечно.
Кузнец помолчал, вытер ладони о фартук, подошел к верстаку и взял лежавшие там полоски железа. Глаза у него в тот миг даже загорелись, видно, пришелся ему по душе мой интерес.
— Гляди, Гриша. Железо разное бывает. Одно мягче, другое злее, жестче. Мягкое тянется, но кромку держит худо. Злое режет люто, да и треснуть может сдуру. Потому мастер и должен одно с другим подружить, чтобы клинок и рез держал, и от первого дурного удара не рассыпался.
Он положил рядом две полоски.
— Иной раз железо сваривают слоями: прогрел, ссадил, проковал, снова в горн. Со стороны кажется, что просто молотом машут. А суть в том, чтоб жар поймать, цвет металла вовремя увидеть и удар правильно положить.
Я слушал внимательно.
Платон взял мел и быстро черкнул по доске несколько линий.
— Вот, к примеру, если совсем по-простому, то шашку можно поделить на четыре части: перо, основа, застава и хвостовик. Перо, это самый кончик, тут вот вострие и елмань, — провел он пальцем показывая.
— Они, Гриша самые острые завсегда должны быть. Потом основа, здесь метал уже малость помягче, ну и на заставе еще, чуть больше мягкости. Потому как вот тут находиться рубняк. Им можно клинок противника не боясь встретить, и если по врагу в защите какой бьешь, то тоже не боятся сломать. Ну и кромка, с ней вообще отдельная наука. Также и заточку тоже по-разному ведут.
— Угу, — кивнул я. — Про заточку мне Семен Феофанович уже сказывал, да и дедушка тоже. У терцев и донцов она разная.
— Так и есть, — кивнул кузнец. — Потому как воюем по-разному. У нас тут горы, в лаве не поскачешь, чаще пешим строем рубиться приходится, вот и кромку у терцев выводят под бритву. А степовые шашки на Дону, на Яике иначе делают.
— А узор? — спросил я. — Тот, что на старых клинках бывает?
— Узор тоже разный бывает, — ответил кузнец. — Иной раз сам металл так играет. А иной выходит от особой проковки, когда в теле клинка слои и жилы легли. Потом траванешь, отполируешь, он и проступает.
— Значит, хорошую шашку всегда с нуля куют? Металл правильный подбирая? — спросил я.
Платон Емельянович повел плечом.
— Чаще — с нуля. Но не всегда. Бывает, старый клинок в новое дело пускают, если железо в нем силу не потеряло. Попадется древняя сабля, вся ржавая, в щербинах, хвост убит. На вид дрянь дрянью. А разберешь, правишь, перекуешь, и выходит знатная вещь. Бывает и наоборот: снаружи хороша, а внутри мертвая.
— Выходит, шашка может быть моложе, чем сталь в ней?
— А то, — кивнул он. — Запросто, больше тебе скажу, что это не редкость. Шашка ведь вообще не сказать, чтобы очень давно появилась. Это последние лет сто она постепенно все остальное в наших краях вытеснять стала. Но до нее же оружие другое было, Гриша. И веками, не с палками же наши пращуры в бой ходили.
