Платон помолчал и добавил:
— Потому и не всякая старая шашка ровесница своим ножнам и рукояти. С виду ей лет сорок, а клинок, может, еще прадедов прадедов помнит. А ежели сперва трофеем тот взят был пращурами, то и вовсе черт знает сколько ему.
Перед глазами у меня будто сразу промелькнули мои шашки с соколом и прочие клинки, доставшиеся от пращура. Тайна, что в них сидела, вдруг стала еще глубже.
— А булат? — спросил я.
Кузнец чуть усмехнулся.
— Булат особый. Да только про него баек больше, чем знания. Хороший булат и рубит, и режет люто, и узор свой имеет. Но вещь дорогая и норовистая. Не каждому мастеру с ним справиться удается.
Он покосился на меня.
— Ежели хочешь мое слово, я бы не удивился, коли в твоей родовой шашке металл куда старше самого оружия. Может, старый булат, может, еще что. Многое из прежнего мастерства мы просто растеряли. Клинки остались, а повторить их уже некому.
— Думаешь? — тихо спросил я.
— А чего ж не думать, — буркнул Платон Емельянович. — Клеймо чудное, редкое. И поет она иначе. Ты сам рядом с новоделом положи да послушай. Вещь старая. Шибко старая. А была ли она перемонтировна из древней сабли, этого я тебе уже не скажу.
Он фыркнул в усы.
— Кто его знает. Может, железо в ней еще в те времена врагов рубило, когда про богатырей былины складывали, а потом переродилось в твою шашку.
Вот тут мне стало уже не до смеха. Я быстро поблагодарил мастера, пообещал вскоре заглянуть снова и двинул к дому.
Выходило, дело куда сложнее, чем я думал. Шашки наши вполне могли хранить не полтораста лет истории, а куда более древнюю память.
Глава 14
Батюшка Дуняши
Выехали мы восемнадцатого мая 1861 года, через два дня после моего разговора с Платоном Емельяновичем. За это время наши девчата во главе с Пелагеей успели дошить последнюю черкеску для Васятки.
И когда мы встали во дворе все вшестером в новой справе, даже дед уважительно крякнул, а Проня, зараза, хлопнул себя по ляжке и радостно гаркнул:
— Любо, братцы!
До гвардейцев Его Императорского Величества нам, конечно, было далеко, но вид у моей ватаги стал совсем иной. Черкески из табачного сукна, серые бешметы, одинаковые папахи, ремни, разгрузки, правда те, пока лишь у троих. Еще вчера мои сироты, хоть и держались вместе, с виду оставались оборванцами. Теперь же ехали как настоящий, пускай и малолетний, отряд. Мой отряд.
Радости у них от этого было много, словами не передать. Даня минут десять крутился перед бочкой с водой, разглядывая себя в отражении. Семен делал вид, будто ему все это не шибко важно, но сам то и дело одергивал рукав черкески. Васятка с Гришатой и вовсе грудь колесом выпятили, как те петухи.
Татьяна Дмитриевна, увидев нас, улыбнулась.
— Ну, теперь с вами, казачата, и в столицу не стыдно отправляться, — сказала она. — А то в прошлый раз поглядела бы на вас какая купеческая морда и решила бы, что с ярмарки оборванцы побираться идут.
Так и вышло, что в Пятигорск мы ехали всей ватагой, а Татьяна Дмитриевна присоединилась к нам не из праздного любопытства. Во-первых, у нее были списки на закупку для наших яблочных садов. Во-вторых, Пелагея Колотова со своим бабьим отрядом тоже накатала список — будь здоров. И чем дольше я смотрел на эти бумажки, на вдову купца с ее узелками и привычкой все заранее продумывать, тем яснее понимал: это не мы ей компанию составили, а она нас в город везет.
Ехали мной установленным порядком. Впереди носился Хан, нарезая круги и временами уходя так далеко, что я терял его из виду. Я ехал рядом с Ленькой.
Телегу Дежневых я все-таки взял. Добротная вещь. Батя их, царствие ему небесное, и вправду золотые руки имел. Иной мастер за всю жизнь до такого не докумекает, а он не только железный каркас сладил, но и оси с подшипниками оснастил. До сих пор диву даюсь. Да и обратно нам груз везти, а я заранее чуял: наберем его немало.
На облучке сидел Васятка. Нога у него еще побаливала, потому в седло я его сажать не стал. Да и оставить этого прохвоста в станице все равно бы не вышло, так жалобно он на меня глядел, так вздыхал, что я в какой-то момент плюнул и махнул рукой.
— Ладно, черт с тобой, поедешь. Только править будешь. Коли начнешь чудить, то обратно пешком отправлю.
— Да я ж сама осторожность, Григорий Матвеевич, — тут же расплылся он в улыбке.
Рядом с ним сидела Татьяна Дмитриевна. Еще один холщовый мешочек я сунул Васятке, в нем лежало мелко нарезанное мясо для Хана.
С некоторых пор эти двое и вправду спелись. Стоило соколу проголодаться, как он уже не ко мне на луку норовил сесть, а к телеге спикировать. Васятка же важничал так, будто не птицу подкармливал, а целым полком командовал.
Семка с Даней держались по бокам телеги. Гришата шел замыкающим.
Утро стояло ясное. Дорога уже подсохла, только в низинах копыта еще вминали старую темную грязь. По обочинам зеленело молодое разнотравье, за ним тянулись балки, кусты, редкие деревца. Воздух был самый что ни на есть майский: солнце уже припекало по-летнему, а в тени еще стояла прохлада. Но я чувствовал, что таких дней осталось немного.
Ехалось хорошо. Даже слишком. Потому я и насторожился, когда Хан вдруг пошел ниже обычного, почти над самой землей, и дважды коротко вскрикнул.
— Стой, — сказал я.
Мы свернули к неглубокой ложбине, заросшей кустами. Там, в колючках, и нашлась причина. Сначала я увидел следы легкой повозки. Кто-то съехал с дороги резко, почти на полном ходу. Колесо прошло по сырому краю, срезало дерн и дальше ушло в сторону, ломая кусты. Лошадиных следов тоже хватало, но они были какие-то рваные, будто заплетающиеся.
А уже в самих кустах висела, зацепившись ремнем, дорожная сумка из хорошей кожи. То ли на ходу слетела, то ли кто-то так спешил, что не заметил пропажу.
— Может, бросили нарочно? — спросил Семен, пока я снимал сумку с веток.
— Ага, — хмыкнул Даня. — Чтобы мы, дураки, ее подняли, а оттуда змея выползла и Васятку за ногу куснула.
— Чего сразу Васятку-то? — взвился с облучка возничий.
— Ты меньше сказок слушай, — буркнул Ленька.
Внутри, впрочем, ничего страшного не оказалось. Пара промокших бумаг, складной ножик, огниво и небольшой латунный ключ на толстом кольце. К кольцу была привязана деревянная бирка с выжженным номером: № 7.
Из бумаг уцелела только одна расписка. В ней еще можно было разобрать:
«Пятигорск. Двор Самойлова. Уплачено до 28 мая, номер 7».
Я покрутил ключ в руках.
— Ну вот и еще одна забота на мою голову.
Татьяна Дмитриевна, к тому времени уже слезшая с телеги, взяла бумажку, прочла и вернула мне.
— Не выбрасывай, — сказала она. — Такие вещи на дороге просто так не теряют.
— Да я и не собирался.
— В Пятигорске сперва делами займемся, — добавила Тетерева. — Но и это проверить стоит. Может, хозяин сыщется. А может, и еще что вылезет.
Я сунул ключ с распиской за пазуху. Не люблю такие находки. Слишком часто за ними тянется хвост. Но и пройти мимо уже не мог, зная себя.
На ночлег встали ближе к вечеру. Место я выбрал знакомое: вода рядом, от ветра прикрыто, да и от дороги недалеко. Самое то. Неподалеку отсюда мы прошлым летом с армянами волков били.
С палатками у нас по-прежнему было негусто. Одна лишь моя, с буржуйкой. Ее я без разговоров уступил Татьяне Дмитриевне. Сам же, глядя, как парни стелют бурки у костра, в который раз подумал, что отряду нужны палатки. Не одна, а хотя бы несколько. А может одна большая, общая. Но это еще следовало обмозговать. Готовое купить будет трудно, значит, опять придется что-то выдумывать самому. И чем раньше, тем лучше.
Вечеряли по-походному. Пелагея, будто чуяла, собрала нам еды с запасом. Каша, хлеб, сало, лук, пара пирогов. Татьяна Дмитриевна достала из узелка еще своей снеди, так что голодать никто не собирался. Да и парни за последнее время отъелись. Даже Ленька, самый тощий из всех, начал понемногу набирать вес, и слава Богу, что росли мышцы, а не живот.
