здесь до них пилить ещё лет четыреста с лишним. Здесь люди про инфекцию не знают, руки перед едой не моют, а тут на тебе… чистота расы. Сама собой эта идея не могла родиться. Её кто-то должен был принести.
Теперь понятно почему Глав начал рассказ с этого Вальдбранда.
— «А что, если я такой не один? Что если этот Вальдбранд и швед Нильс Васса одно лицо?»
Слишком много совпадений… Шелонь, Великий Новгород, Борецкие. Пленный сын Ахмата Хасан тоже упоминал о шведе, что был до определённого времени советником Великого хана.
И, кажется, Нильс тащил в это время самое гнилое, что могло прийти в человеческую башку. Идиот ли он, фанатик ли… мне, по большому счёту, без разницы.
Видимо я глубоко ушёл в себя, потому как Богдан потряс меня за плечо.
— Дмитрий, всё в порядке?
— Да, — ответил я. И сделав паузу, добавил. — Не знаю. Неправильно всё это… и непонятно куда смотрит католическая церковь.
Глав пожал плечами.
— Чего нам с того немца, боярин? Пущай они там сами друг друга режут. У нас что, своих дел мало?
Сидеть сложа руки, зная, что зараза только-только пустила первый корешок, я не мог.
Я отчётливо понял, что у меня есть в этом времени самый настоящий ВРАГ!
— Узнай об этом Вальдбранде всё, что сможешь. Кто такой, откуда взялся, с кем спит, где живёт, — серьёзным тоном сказал я. — В средствах даю абсолютную свободу, хоть сам езжай… — ляпнул я и тут же исправился. — Нет, лучше кого-нибудь пошли туда, и не одного, а нескольких.
— Дмитрий, ты уверен?
— Да, Глав, полностью, — ответил я. — И ещё, если всплывёт, что при нём есть свои писари, что мысли его на бумаге отражают… в общем, это мне знать важнее всего. Понял?
— Понял, боярин.
Я взял чашу, хотя взвар совсем остыл.
Но это были не все новости о том, что творилось в Европе.
Мои Рыси сделали своё дело, и вышло то, чего я хотел. Теперь османы и венецианцы били картечью в чужие тела моими руками.
Серьёзное сражение произошло на море. Где-то у греческих берегов сошлись два флота. Венецианцы поставили несколько рысей на свои галеры, и тут сказалась разница. Они дольше били на дистанции, дольше держали османов на расстоянии, не подпуская к абордажу. В общем, Венеция взяла верх. Вот только вроде как османы хоть и понесли серьёзные потери, увели часть флота.
Сулейман-бек прибыл к нам через месяц после того сражения, и попросил продать ему как можно больше орудий. Учитывая, сколько он предложил денег, и согласовав этот вопрос с Марией Борисовной, продал их.
К слову, совсем скоро прибыли и венецианцы. Потому как на суше не повезло уже им.
Шкодра пала ещё в 1468 году. Потом дошли вести про другие крепости. Османы не стояли долго в осаде: рыли подкопы, били из пушек по стенам. Гарнизоны таяли. Венеция слала помощь морем, но не поспевала за продвижением османов.
Один за другим прибрежные города опускали флаги. Где сдавались на условиях, где брали штурмом. Но суть оставалась одна, войну Венеция проигрывала.
Глав с Богданом ушли уже за полночь. Потом было утро, обед, и пара часов, которые я честно отдал детям и немного поиграл с ними.
А потом ушёл в свой кабинет, где меня ждали книги, счёты и стопка грамот, до которых руки не доходили вторую неделю.
Я сел, придвинул свечу и начал считать.
Война с Казанью была делом решённым. Это я понимал ещё когда переезжал из Курмыша в Москву.
Тем более, что Казань осталась одна. Вопрос с Ордой и Крымом взял на себя Сулейман-бек.
Османы держали Большую Орду, Менгли-Гирея за горло, и пока я продавал им «рыси», эти две силы смотрели в любую сторону, кроме нашей. Оставалась Астрахань. Я понимал, что те могут двинуть войска. Но у Касим-хана своих забот хватало по уши, и я сильно сомневался, что он полезет в драку ради казанцев.
Поэтому очень надеялся, что бить будем одного.
Я обмакнул перо и начал набрасывать грамоту про сбор войска под Нижним Новгородом к середине мая. Потом отдам на ознакомление и подпись Марии Борисовне, а оттуда грамота отправится к Ощере в Дьячий приказ. Там её размножат и отправят во все воеводства Московского княжества.
Пушки… тут я мог себя похвалить, чего уж греха таить. Если смотреть правде в глаза, то мои пушки лились из дерьма… болотное железо, которое пока никто хорошо выделывать не умеет.
Да-а, процесс сложный, но продавались-то орудия за серебро и золото! Казна, когда я стал главой Боярской думы, насчитывала семь тысяч серебром и то только благодаря тому, что мы буквально обнесли Великий Новгород.
Но потом началась стройка, не только моя, но и в Москве… и пять тысяч ушло, словно корова языком слизнула.
Однако сейчас там было семнадцать тысяч серебром. Золото там тоже имелось, но я переводил его при подсчёте в серебро, потому что так было легче.
И себя я тоже не обделял, но и чужого в карман не клал.
В итоге в погребах лежали два моих сундука набитых серебром в сумме четыре тысячи. Чтобы злые языки не шептались по углам, будто я приворовываю, я вёл… вернее за меня вели серьёзную отчётность касательно доходов и расходов. И Мария Борисовна знала сколько я забираю с пятой доли себе в карман.
Производство пороха тоже приносило хороший доход.
К слову, пятьсот с лишним бочонков продали за год. И это при том, что про наши грядущие нужды я не забывал. Кстати, тут вышла история, которую я до сих пор вспоминал с усмешкой.
Наш порох оказался лучше европейского. И, мать его, помог нам в этом чистый случай. Майко с Меньшиковым как-то по зиме нажрались в Курмыше до поросячьего визга и в этом состоянии умудрились пролить вино прямо в готовый пороховой порошок. Любой нормальный человек выкинул бы испорченную партию и получил плетей. Но кто-то из мужиков, то ли с перепугу, то ли с похмельной дури, решил мокрую массу не выбрасывать, а протереть через сито и просушить.
И тут случилось чудо.
У них получилось самое настоящее зернение пороха, до которого в Европе додумывались муторно и долго. Когда порошок сбивается в тестообразную кашу с малой долей вина, а потом протирается через сито, получаются мелкие крупинки. И эти крупинки били втрое мощнее. Два фунта зернёного пороха давали
