оттаять.
Медленно, почти не касаясь, я провёл губами вдоль внутренней стороны её бедра, вверх, вдоль линии, где кожа всё ещё хранила след боли. Не с похотью — с трепетом. Как будто прикосновением можно было стереть память о чужих руках.
— Здесь только я, — шептал я, прикасаясь губами к её коже. — Только я. Только нежность. Больше никто не посмеет.
Я чувствовал, как она замирает от каждого прикосновения, но не от страха — от непривычной безопасности. Я поцеловал линию её талии, медленно поднялся выше, к животу, к рёбрам — целуя, утешая, обнимая каждым движением.
— Всё хорошо, слышишь? — прошептал я, поднимая взгляд к ней. — Ты сильная. Ты моя. Я рядом. Я держу тебя.
Она смотрела на меня, не отводя взгляда, и в её глазах уже не было прежнего страха. Только усталость. И что-то похожее на… доверие.
Я встал, медленно, не отпуская её, и обнял, прижимая к себе всем телом. Её ладони легли мне на спину, слабые, но живые. И когда я снова коснулся губами её виска, я почувствовал, как её дыхание стало ровнее.
— Здесь тебе ничего не грозит, — сказал я. — Пока я жив — никто не причинит тебе зла. Никто.
Мы стояли так долго — тише, чем ночь, крепче, чем клятва.
И в этом молчании я был уверен сильнее, чем в собственном имени: я не дам её сломать. Никому.
Глава 28
Она всё ещё дрожала в моих руках — не от холода, не от страха, а от той усталости, что приходит после боли. Той, что не кричит, а медленно ломает изнутри. Я чувствовал это каждой клеткой. И знал: просто слов мало. Просто объятий — недостаточно.
Я отступил на шаг, опустился на колени снова, мягко, сдержанно, будто преклонялся не перед её телом — перед доверием, которое она всё ещё хранила.
Провёл ладонями по её бёдрам, заглянул в глаза.
— Разрешишь? — спросил я почти беззвучно. — Позволь мне напомнить тебе, как это — когда прикосновение не ранит.
Она не ответила словами. Только кивнула. Медленно. И этого было достаточно.
Я склонился ниже, покрывая её кожу поцелуями — тёплыми, медленными, осторожными, будто собирал по осколкам её уверенность, её силу, её ощущение себя.
Каждое движение было не желанием — а заботой. Не стремлением обладать — а стремлением вернуть её себе. Её настоящую.
Она задышала чаще, плечи расслабились. Пальцы нашли мои волосы и зарылись в них. Я медленно скользил губами по внутренней стороне её бедра, ощущая, как кожа под моими поцелуями дрожит — не от страха, от предвкушания.
От того, что теперь ей не страшно.
Я хотел стереть всё, что оставили другие. Всё, что жгло, мучило, ломало.
Хотел, чтобы она помнила только мои прикосновения.
Только мою нежность.
Когда она легонько втянула воздух сквозь губы, я понял — могу идти дальше. Осторожно, деликатно я продолжал свою ласку, словно играл на самой хрупкой, тонкой струне. Её тело отзывалось, послушное, горячее, наполняемое доверием.
И когда её пальцы крепче сжались в моих волосах, когда её бёдра подались навстречу, я знал — она позволяет мне быть рядом.
Я скользнул языком в ее лоно и начал танцевать там танец нашей страсти. Передавать ей все, что чувствую к этой несносной девчонке, всасывая ее клитор, лаская ее между складочками, вбирая ее соки.
Я чувствовал, как под моими губами тает напряжение, как дыхание становится всё рванее, и уже не от тревоги, а от того, что накатывает. Жарко, сладко, невозможно.
Она звала меня без слов — в каждом движении, в каждом стоне, в том, как её пальцы дрожали у меня в волосах. И я отвечал. Молча. Терпеливо. Страстно.
Когда она выгнулась ко мне, больше не сдерживаясь, я обнял её крепче, чтобы быть рядом до конца. До последнего вдоха, до самого края. И когда она сорвалась в эту бездну, я держал её, впитывая её дрожь, её голос, её доверие.
Она кончила тихо, но сотрясающе, будто отпуская всю ту боль, что копилась слишком долго. Я не сразу отстранился. Просто прислонился лбом к её бедру, позволив себе пару секунд тишины. Нашей тишины.
А потом медленно поднялся и сел рядом, притянул её к себе, прижал к груди, укрыл ладонью затылок.
Она дышала неровно, но уже спокойно. Её тело было тёплым, мягким, живым. И моим.
— Всё хорошо, — прошептал я в её волосы. — Ты была… ты есть… невероятная.
И она улыбнулась.
Сквозь усталость, сквозь дыхание, сквозь вечернюю тень за окном.
Эта улыбка стоила мне всего.
— Я готов всегда стоять перед тобой на коленях, если после этого ты будешь так мне улыбаться, — прошептал я, не отрывая взгляда от её лица.
Она ещё не полностью пришла в себя, дыхание всё ещё дрожало в груди, но на губах — та самая улыбка, редкая, теплая. В ней не было ни страха, ни защиты. Только доверие. Только она — настоящая.
Я склонился ближе и коснулся её губ — медленно, нежно, бережно, как прикасаются к молитве. Целовать её было как дышать: естественно, необходимо. Как будто вся суть моего мира сжалась до этого одного момента. До этой женщины. До моей ведьмы.
Она ответила мне. Сначала осторожно, потом увереннее, как будто в этом поцелуе — всё, что нам не разрешали говорить вслух. Всё, что приходилось прятать, бояться, сдерживать.
И пока её руки обвивали мою шею, я чувствовал только одно:
Я принадлежу ей. А она — мне. Как бы мир ни пытался это разрушить.
Я не хотел отпускать её даже на шаг. После всего, что произошло, мысль о том, что она будет одна — пусть и за дверью, пусть и на том же этаже — казалась невыносимой.
Я поднялся, легко подхватил её на руки, и она, к моему облегчению, не стала сопротивляться. Только тихо прижалась щекой к моей груди, будто ей и самой хотелось этого.
— Куда мы?.. — пробормотала она сонно, обняв меня за шею.
— В мою спальню, — ответил я, открывая дверь.
— Почему? — в её голосе не было протеста. Скорее удивление, усталое и немного растерянное.
Я посмотрел на неё и чуть склонился ближе, губами к самому её виску.
— На всякий случай, — прошептал я. — Сегодня — ты поспишь со мной.
Она не ответила, но её пальцы сжались чуть крепче. И когда я опустил её на свою кровать, укрывая пледом, в её глазах уже не было страха. Только тень тревоги, уставшая, но почти
