школе здесь и там появлялись плакаты:
Джессика Стейн
1971–1988 гг.
В этом году под портретом Джессики появился хештег #30ЛетНазад. Я, как и все, наизусть изучил черты ее лица, невинно улыбающегося в объектив: светлые волосы, зеленые глаза, розоватая кожа, безупречно ровные зубы. На фотографии Джессика была одета в голубое платье, а в волосах у нее блестела заколка. Самая обычная школьница семнадцати лет, в которой, однако, кроется что-то особенное. В ее лице сквозило юношеское благородство – и это вдобавок к уверенности и красоте. Казалось, что с такой девушкой просто не может случиться ничего плохого.
С годами Джессика стала местной иконой. Ее образ оказался навеки связан с темным таинственным озером, и постепенно она переместилась из мира живых в мир легенд.
Школьный праздник 1988 года долго оставался предметом бурных обсуждений в Вальми-сюр-Лак. Рыбак, обнаруживший тело, уверял, что заметил следы побоев и борьбы. Полиция отказывалась принимать эти показания во внимание и придерживалась официальной версии: несчастный случай.
В это никто не верил, но доказать обратное было невозможно. В тот вечер произошло нечто, нечто ужасное. Вот и все, что было известно.
Подробности трагедии остались в прошлом. И там, где обитают всякие неведомые силы: маньяк с крюком, белая дама, герои других городских страшилок. У озера.
* * *
Прежде чем вернуться домой, я сворачиваю на улицу Гийоме и захожу в минимаркет месье Сильвестра. Это магазинчик с заржавленным фасадом. В соседнем здании располагается любимый старыми пьянчугами бар «Было и прошло». Не самый фешенебельный район Вальми-сюр-Лак.
Я прохожу через автоматическую дверь минимаркета. Когда она открывается, раздается мелодичный перезвон. На потолке моргает неоновая лампа, а из небольшого радиоприемника играет древняя песня: «Love me, please love me. Je suis fou de vous…»[4]
Стоящий за прилавком месье Сильвестр поворачивается ко мне.
– Здравствуй, Лео.
– Здравствуйте, месье Сильвестр.
Месье Сильвестр – настоящий старожил. Кажется, он всю жизнь провел в Вальми, и в любое время дня его можно найти в одном и том же месте: он читает журнал, сидя за кассой. Ему около шестидесяти, он знает всех жителей нашего города. Сделав радио потише, он с улыбкой смотрит на меня.
– Ну, что нового под солнцем? – как обычно спрашивает месье Сильвестр.
– Да так. Ничего, – как обычно отвечаю я.
– Ничего… Но это пока! – как обычно со смехом добавляет он.
Месье Сильвестру бесполезно рассказывать о том, что происходит. Он только и умеет, что кивать и улыбаться. Он увеличивает громкость, и из динамиков снова вырывается: «Pourquoi prenez-vous tant de plaisir, à me voir souffrir…»[5]
Я достаю составленный мамой список покупок и подхожу к полкам с продуктами. Все, что нужно, находится очень быстро. Я вываливаю покупки на прилавок, прощаюсь с месье Сильвестром. «До свидания, юноша», – отвечает мне он. Выхожу на улицу Гийоме, поворачиваю в обратную сторону, чтобы – наконец-то – пойти домой.
Открыв входную дверь, я вижу, что папа, скрючившись, сидит в гостиной на диване перед телевизором. Поза у него странноватая, но я точно знаю, чем он занят: играет в «Legend of Zelda» на своей приставке Nintendo, которую временами достает с чердака, когда ностальгия и тоска усиливаются.
– Привет, пап, – неуверенно произношу я. – Я дома.
Он даже не думает оторвать взгляд от экрана.
– Все в порядке?
Бесполезно. Он удостаивает меня только неопределенным мычанием, доносящимся будто бы из другого мира.
– Я сходил в магазин.
– М-м.
– Ладно. Я тогда пойду к себе, хорошо?
– М-м.
– Увидимся.
– М-м-м.
Он не оборачивается, когда я поднимаюсь по лестнице. Мои шаги по ступенькам отдаются эхом, как в пустом доме. Я хотел бы сказать отцу, что все обязательно наладится, что ему пора перестать маяться всякой ерундой, что он должен взять себя в руки и заняться собой. Что он не будет вечно сидеть без работы. Но я не могу выдавить из себя ни слова. К тому же у меня в отношении родителей есть одно правило: никогда не показывать им, что я чувствую на самом деле.
Я не уверен, что они достаточно взрослые, чтобы все это понять.
Воскресенье
2
День начинается очень странно: как будто с похмелья. Лежа на боку, я чувствую, что у меня изо рта тоненькой струйкой течет слюна. В комнате пахнет не так, как обычно. Каким-то очень сильным клеем и грязными носками. Из-за двери слышится чей-то голос:
– Дани! Эй, Дани!
Я медленно открываю один глаз. Кругом мягкий полумрак. Дани? Как интересно, не припомню, чтобы я вчера закрывал шторы. Я приподнимаюсь на кровати и несколько минут лежу, опираясь на локти. Со стеной напротив что-то не так. Мой постер «Рокки–3» исчез. Вместо него – бесчисленное множество вырезанных из журналов фотографий актеров, певцов, музыкантов, которые мне совершенно не знакомы. Под одним из снимков крупно выведено: «Концерт группы The Cure в Лондоне, 8 января». На вокалисте слишком свободная рубашка. Его стройный силуэт украшает пышная копна волос. Он исполняет незамысловатый танец в красно-фиолетовом свете неоновых ламп.
«Так, – думаю я. – Кто-нибудь мне объяснит, почему моя комната выглядит так странно и почему у меня на стенах висят фотки каких-то непонятных певцов?» Я решаю осмотреться. Черт, все совсем не так, как я привык.
Собравшись встать, я вдруг понимаю, что мое тело ведет себя очень странно. Такое ощущение, что оно стало тяжелее. Руки будто бы укоротились. Спина болит. После субботних тренировок у меня часто бывает крепатура, но не такая сильная.
Выскочив из кровати, я оказываюсь перед чужим шкафом, на котором подвешено большое зеркало. Незачем раздвигать шторы или зажигать лампу, чтобы понять, что в нем отражаюсь не я. На меня смотрит упитанный невысокий парень моего возраста в детской пижаме.
«Но… Но…»
Слова застревают у меня в горле. С губ не срывается ни единого звука. Я слишком напуган, чтобы сказать хоть что-нибудь. Я провожу рукой по лицу: кожа на щеках оказывается мягкой и податливой, как пластилин. Что за бред? Где я? И главное – кто я?
Пока я рассматриваю «себя», окрики за дверью становятся все настойчивее.
– Дани! Ты проснулся или как?
Голос женский. Не раздумывая, я отвечаю:
– Иду, мам!
Мозг спешно сохраняет всю поступающую информацию. Видимо, меня зовут Дани. Имя, конечно, так себе, но прямо сейчас есть вещи поважнее.
Внезапно открывается дверь, а я так и стою у шкафа. В комнату врывается женщина лет семидесяти – на ней пиджак и юбка в складку – и, уперев руки в бока, строго
