— Ой какой ухоженный... — попёрло из неё восхищение. — Чистенький, на лице веника нет, стройненький!
Фёдора же такое неприкрытое разглядывание покоробило.
— Пойду, вещички соберу. Не хочу здесь больше.
И ушёл в дом, не обернувшись.
— Почему он такой... и почему он на свободе? — не успокаивалась букинистка, вваливаясь во двор следом за подругой.
Антон, давая напарнику спокойно покопаться в смартфоне и разобраться с расписанием электричек, бегло рассказал историю маленького мужчины, оставшегося верным слову до конца.
Слушая, Маша из сострадания всхлипывала, а Лана щурилась, превратившись из дамы навеселе в очень собранную, целеустремлённую особу.
— В библиотеке жил? — въедливо уточнила она. — Подходит.
— Вы о чём? — отвлёкся от звонилки Иванов, пропустивший мимо ушей монолог напарника.
— О своём, о женском, — хищно, с томной хрипотцой отмахнулась женщина, стремительно поднимаясь по крыльцу и стуча в прикрытую дверь.
— Фёдор! Фёдо-ор!
На её зов домовой вышел не сразу. Остановился на пороге, поставив на пол маленькую котомку, рядом пристроил перевязанную верёвкой стопку книг.
— Зачем кричишь?
— Фёдор... А пойдём ко мне жить? — огорошила всех присутствующих Лана, плотоядно разглядывая бритое лицо последнего из Гашковых-Охольских.
Тот изобразил усмешку.
— Я тебе не Шарик, ты не Дядя Фёдор.
— Не спорю. Дядя Фёдор — ты, — ласково согласилась специалистка по древним фолиантам. — У меня много книг, приличный дом, а мужской руки нет.
— Вон, двое, — не повёлся домовой, указав на инспекторов. — Выбирай любого.
— Мелковаты, — женщина переместилась в сторону, будто открывая проход и признавая право хозяина идти, куда ему вздумается. — Один призрак, второй...- тут она вздохнула. — Слишком юн. Я ведь тоже не девочка. Мне уже за... кг-м... вполне взрослая.
— И пьющая, — сурово обрезал Фёдор, морщась от свежего выхлопа, причудливо смешавшегося с вчерашним перегаром.
— А кто не пьёт? — потупилась Лана, превращаясь в такую скромницу, что и Сергею, и Антону захотелось проверить зрение. Точно ли они видят то, что видят?
Домовой тоже не поверил в такую сногсшибательную метаморфозу, однако предпочёл в споры не вступать, а ответить обтекаемо:
— Я подумаю.
Заявление Лану не устроило категорически. Лучась добродушием и нарочитым смирением, она провела отточенный, короткий прямой в челюсть не ожидавшему такой подлости Фёдору. Голова домового дёрнулась, ноги подкосились, и бедняга, второй раз за день попавший в глубокую отключку, принялся заваливаться на пол под нежное:
— Выделываться он собрался, характер показывать... Я тебя накормлю, напою...
— Ты совсем сбрендила?! — возмущённый Швец шагнул навстречу беспредельщице, намереваясь устроить ей разнос. Напарник его поддержал, встав рядом.
— Стоп! — требовательный окрик за спиной заставил обоих инспекторов обернуться.
Возмущалась Маша. Расставив ножки пошире, она грозно шмыгала носом, покачивая в ладошках где-то подобранную палку размером в полтора её роста, устойчиво ассоциирующуюся с обломком оглобли.
— Не мешайте скромному женскому счастью, изверги!
— Так Лана его бьёт, — растеряно протянул Иванов, обалдевая от такого поворота. — По морде!
— Не бьёт, а приручает! — парировала кицунэ с глубокой убеждённостью в собственной правоте, причём вполне трезво и осмысленно. — Мужик совсем измельчал! То штанишки с подворотами, то бездельник интернетный. А вы... вы... Выпал приличной женщине шанс обзавестить адекватным домовым, без всех этих старорежимных заморочек, так вы и эту удачу испортить норовите! Влезть со своим «можно», «нельзя» ... Он вот уйдёт по миру, а ей что делать? Нового подыскивать?
Инспекторы, не представляя, как поступить, покосились на Фёдора, которого уже забрасывала на плечо довольная, словно обожравшаяся рыбы Мурка, букинистка. Котомку с книгами она взяла в свободную от удержания добычи руку, невинно хлопая ресницами и счастливо поглядывая на верную подругу.
— Серёженька, мой хороший, не лезь! — бескомпромиссно требовала хвостатая нечисть, подпуская в голос умоляющие нотки со стервозинкой. — Или я тебе все тарелки побью! Наш Федя! Не отдадим!
— Мой, — поправила Лана, бочком спускаясь с крыльца. — Мальчики, хотите — приезжайте в гости. Мы встретим. Клянусь, в кандалах никто его держать не станет. Не понравится — уйдёт, держать не стану. Фёдор по вашему ведомству свободен? Свободен... Я обязана попробовать. У меня книгоохранилище присмотра требует. И кран в кухне протекает.
— Да куда он от своего счастья денется? — веско дополнила домовая, не выпуская палку. — Просто Федя пока не понял, как ему повезло.
— Он же отравитель! — воззвал к здравому смыслу Антон, ошалело трогая себя за лоб. Не чудится ли? Не горячка с галлюцинациями?
— С такой рекомендацией, с такой предысторией это ему только в плюс, — мурлыкнула букинистка, поправляя на плече маленькое тельце. — Настоящий мужчина. Хоть детей от него рожай. Сказал — сделал, даже если и возражал. До последнего держался... Умница.
— Вы же пьяные! — снова попытался урезонить подружек Швец. — Протрезвеете — наплачетесь.
— Не пьяные, а капельку расслабившиеся — с показным вздохом приняла сентенцию Маша. — Ведём себя смирно, песен не поём, бывшим не звоним, все из себя правильные, как истинные леди на королевском приёме. Ну, почти… Но леди!.. И вообще! Нам, красивым, плакать не привыкать. Жизнь такая, тяжкая, бабья. Бывает, влюбишься, вознесёшься... а он — козлом окажется! Изменщиком, пропойцей горьким или, страшно сказать, женатым! И страдаешь потом, надрываешься.
— Зато вспомнить приятно, — похитительница Фёдора уже обошла инспекторов и ускорялась к калитке, стараясь держаться так, чтобы подруга с палкой оказывалась между ней и напарниками. — Переговоры окончены. С похитителями их не ведут! Или пробуйте освобождать, или отстаньте! Я буду сражаться.
— Ну ё... — безнадёжно вырвалось у Серёги вместо финального аккорда.
Чем ещё пронять обеих бунтарок — он не представлял.
Женщин, что называется, переклинило до той степени, когда возражать им бесполезно. Аргументы они не воспринимают, логику игнорируют, рассудок без сожалений меняют на сиюминутное потакание собственным желаниям.
На ум почему-то упорно шло сравнение с баранами, методично и тупо бьющими головой стену.
Драться же с борцуньями за бабье счастье не хотелось.
— Тоха, — нерешительно обратился Сергей к напарнику. — Твоё мнение?
— Э-э-э... Не знаю, — вернул тот обратно право принятия решения, по ходу извлекая сигареты с зажигалкой. — Про такое Карпович не предупреждал. Мордобой — это в полицию.
Намёк инспектор схватил на лету.
— Он же его отпустил? По всему, дальнейшая судьба Фёдора предоставлена самому Фёдору. Пусть сам и разбирается. Заявление о похищении я не получал, а...
— Да хрен с ним! — оборвал невнятные самооправдания призрак. — Будем считать, что искупает ударным трудом прошлые прегрешения. Запишем как исправительные работы... Лана! У тебя термос совсем пустой, или хоть что-то осталось?
***
Они сидели на кухне и пили чай.
Какая-то нудная драма, — позёвывая, сказал Серёга. — Заговоры, дрязги, нашёптывания, взаимные обидки, месть спустя десятилетия... Со стороны послушать, не вникая — в одних фамилиях запутаешься. Гашковы, Трухины, Жижины, Охольские — радует, что схему связей (**) рисовать не пришлось!
— Пасть захлопни, — грубовато оборвал Швец. — Это для тебя нудно, а для участников — история длиной в жизнь. Её в пять минут не втиснешь. Помнишь, в школе биографии учили? Поэтов или римских императоров?
— Помню.
— Там на великого человека отводилось, в среднем, двадцать строк. Редко — страница. И ты в эту страницу хочешь втиснуть огромную вереницу событий того времени? Тогда уж можно вообще упростить до «родился, жил, умер» ... Вникай, Серёжа, вникай. Из таких вот, неприметных эпизодиков и складывается биография. Твоя в том числе. Если не дошло, повторяю: события, о которых, как ты говоришь, нудел домовой, происходили на протяжении с 1919 по этот год. С перерывами, правда, но прикинь зазорчик!
