палата.
— Это не конец, Громов, — бросил он, отступая в портал. — Я вернусь за Искрой. И за вашей душой.
Портал схлопнулся с тихим хлопком.
Мобы, оставшись без цели, замерли, рыча и поводя головами. Алина опустила руки. Черные нити растворились в воздухе, и твари рассыпались серой пылью, оставив после себя лишь вонь и грязь на полу.
Сестра пошатнулась и схватилась за перила.
— Алина! — я подскочил к ней, хватая за плечи. — Ты как? Что ты сделала?
Она посмотрела на меня. Чернота в её глазах медленно отступала, сменяясь привычным карим цветом, но в глубине плыла боль. Дикая, выворачивающая наизнанку боль.
— Я спасла тебя, Саша, — прошептала она. — Я… я стала Пастырем. И сразу отвечу на твой вопрос, мол, зачем… для того, чтобы ты выжил.
Я обнял её. Крепко. Так крепко, как только мог, чувствуя, как она дрожит от переутомления и шока. Моя двоюродная сестра. Моя сумасшедшая, отчаянная сестра, которая продала свою человечность за мою жизнь.
За окном выла метель. В холле валялись трупы моих бывших союзников. Мой особняк был разрушен. Маша в шоке, Ус ранен, Жигано и Аранис приходят в себя. Управление объявило войну. А колумбиец с чужим ключом где-то летит сквозь снежную бурю, не зная, что его встретит не наемный убийца, а ходячая аномалия, которая только что пережила самую длинную ночь в своей жизни.
«Ну что, Саня, — тихо сказал Тишина. — Добро пожаловать в ад. Тут холодно, мокро и пахнет серой. Но зато квартира бесплатная».
Я погладил Алину по голове и посмотрел на дыру в полу.
— Собирайте живых, — сказал я, поднимаясь. — Мы уходим.
Война только началась.
Глава 12
Если кто‑то вам скажет, что путь от статуса «местный чудик‑аномалия» до «отца сепаратизма» занимает всего пару недель — смело бейте этого человека пыльным мешком по голове. Потому что это грязь, ложь и бюрократическая пропаганда. На самом деле это занимает ровно одну бессонную ночь, три чашки остывшего кофе, удар под дых от реальности и огромную, просто колоссальную помощь со стороны людей, которые очень хотят тебя уничтожить.
Утро после бойни в особняке встретило меня запахом гари, озона и почему‑то корицы. Запах корицы исходил от Уса, который с абсолютно непроницаемым лицом жевал какую‑то индийскую сладость, зашивая мне порванную куртку. Его левая рука была на перевязи, но правая работала как швейная машинка «Зингер» на максималках — стежки ложились ровно, один к одному, будто он не штопал дыру от когтя моба, а вышивал узор.
Мы расположились в уцелевшей кухне. Стены были покрыты копотью, половина плитки осыпалась, а в окне зияла дыра размером с Араниса, которую эльф старательно заделывал ледяной барьер, бормоча что‑то про «недостойных приматов, не ценящих эстетику минимализма». Тонкий слой инея уже покрывал раму, и воздух вокруг него ощутимо стыл.
Жигано сидел за столом, мрачно утирая кровь с лица. Системный сбой, который устроил Ворон, вырубил его навыки, и сейчас двухметровый тёмный эльф выглядел как большой, очень злой кот, которого искупали в холодной воде против его воли. Он то и дело сжимал и разжимал кулаки, будто пытался нащупать привычную силу, которая больше не отзывалась.
Катя Капризова, бледная как простыня, с перевязанным плечом и шеей, точила свой меч. Каждое движение камня по лезвию звучало как обещание. В её движениях не было суеты — только холодная, выверенная точность, от которой по спине бежали мурашки.
И, наконец, Алина. Моя сестра. Она сидела, забравшись с ногами на стул, и обхватила кружку с чаем обеими руками. Она выглядела как после тяжелейшего похмелья: синяки под глазами, бледная кожа, дрожащие пальцы. Но хуже всего были глаза. В глубине её карих зрачков теперь постоянно плескалась чернота — эхо класса «Пастырь». Иногда она вздрагивала, будто слышала шёпот, которого не было, и крепче прижимала кружку к груди.
— Итак, — я отхлебнул кофе, который был холодным и горьким, как моя жизнь. — Подводим итоги. Управление прислало Калибратора. Калибратор пришёл ко мне домой, как к себе, взломал мне половину слуг, похитил Машу, избил эльфов и ушёл, оставив записку. У кого‑нибудь есть хорошие новости?
— Я нашёл на кухне полбанки сгущёнки, — сообщил Ус. — Срок годности истёк в две тысячи восьмом, но карма позволяет.
— Отлично. Ус, запиши в актив: просроченная сгущёнка.
— Также в активе: мы живы. Маша Романова похищена, но не убита. Ворон получил урон, которого не ожидал. Лицо его, судя по описанию Алины, было повреждено. Для сущности такого уровня это эквивалент оскорбления на патриаршем.
— Маша для них — батарейка, — голос Алины был хриплым. — Они не убьют её, пока не выкачают Искру. Я… я видела это, когда открывала Разлом. Нити. Они тянулись к ней из Москвы. Как щупальца. Они пульсировали, будто дышали. Я чувствовала их холод.
Я стиснул зубы. В груди что‑то неприятно кольнуло — не боль, а предчувствие, от которого хотелось вскочить и бежать, только вот бежать было некуда.
— Господин, — Катя подняла глаза от меча. — Что дальше? Мы сидим и ждём, пока Ворон залечит щёку и вернётся с армией экзекуторов? Или мы идём в Кремль и сжигаем этот город дотла, чтобы он нам не достался?
— Мы не будем сжигать город, — я поставил кружку. — Мы будем сжигать систему.
Тишина в моей голове, который последние полчаса мрачно молчал, вдруг оживился:
«Саня, ты же понимаешь, что это звучит как самоубийственный бред? Ты хочешь пойти против глобальной структуры, которая жуёт миры, с тремя ранеными эльфами, экс‑дворецким, фанатичкой и девочкой‑пастырем, которая ещё вчера не могла ровно постричь ногти, не порезавшись?»
— А у тебя есть идеи получше? — мысленно огрызнулся я.
«Сдаться. Стать их любимой домашней аномалией. Получить ошейник из золота и жрать стейк из мобов каждый день, пока они доят Новгород».
— Не вариант. Я аллергик на ошейники.
Я обвёл свою команду взглядом. Они были вымотаны. Изранены. Раздавлены. Но в их глазах не было поражения. Была только злость. Холодная, расчётливая, русская злость, которая копится веками и однажды превращается в революцию.
— Собираемся, — сказал я. — Мы идём в Кремль. На Совет.
* * *
Новгородский Кремль, или, как его называли местные, «Детинец», пережил много на своём веку. Немцев, шведов, поляков, большевиков, девяностые и даже нашествие поп‑музыки в нулевые. Но сегодняшний день должен был войти
