в его историю как самый идиотский.
Зал Совета, обычно пропахший старым деревом, пылью и бюрократическим потом, сегодня был набит под завязку. Дворяне, представители ОГО, бизнесмены, охотники и просто кучка зевак, которые смогли пропихнуться мимо оцепления.
Я стоял у трибуны и смотрел на эти лица.
Вяземский, жирный потный боров, занимавший пост главы Торгового Синдиката, нервно вытирал лоб платком, размер которого напоминал скатерть. Он понимал, что его финансовая империя, построенная на откатах от моб‑энергии, сейчас трещит по швам. Его пальцы подрагивали, а взгляд метался по залу, будто искал лазейку, которой не было.
Представитель ОГО, полковник с высоким именем Синицын, хмуро смотрел на меня так, словно прикидывал, в какую камеру меня посадить. В его глазах читалась внутренняя борьба: присяга против здравого смысла.
Игнатий, мой старый знакомый и бывшая Сова, сидел в первом ряду. Он выглядел на сто лет старше, чем вчера. Его руки, сложенные на трости, мелко дрожали. Он знал, что я сейчас сделаю, и боялся этого до одури. Но в его взгляде была и другая эмоция — облегчение. Будто он годами нёс тяжёлый груз и наконец‑то дождался того, кто посмеет бросить его на пол.
И, конечно, Дима Крог. Мой «союзник», владелец угольных шахт и лучший друг всех колумбийских наёмников в радиусе тысячи километров. Он сидел с краю, в нелепом золотом пиджаке, и лузгал семечки, скорлупой метая прямо на паркет. Выглядел он как клоун на похоронах, но его глаза — маленькие, хитрые, абсолютно холодные — постоянно сканировали зал, фиксируя каждую реакцию, каждый жест.
— Итак, — начал я, и в зале постепенно стих гул. — Думаю, никому не нужно объяснять, почему мы здесь. Вчера город чуть не остался без тепла. Вчера ко мне в дом пришёл Ревизор Управления. Он взломал моих людей, как дешёвые программы, забрал девушку, чья единственная вина — то, что я спас ей жизнь, и пообещал вырезать из меня Искру по живому.
— Громов, — полковник Синицын поднялся со своего места. — Мы все сочувствуем. Но что вы предлагаете? Объявить войну Москве? Это самоубийство. У нас нет ресурсов. У нас нет армии. Управление контролирует Систему.
— Управлению, а не Москве. Они контролируют Систему, — кивнул я. — Но они не контролируют информацию. Пока что.
Я достал из кармана флешку. Обычная, пластиковая, на шестнадцать гигабайт. Купил на заправке по пути сюда. На ней был файл, который Игнатий вытащил из своего прошлого, из тех самых архивов Совы, которые он прятал тридцать лет. А добавил к нему кое‑что я — данные, которые моя Искра высосала из насоса на ТЭЦ перед тем, как я его раздавил.
— Дамы и господа, — я подошёл к главному экрану зала, огромной голографической панели, которая обычно транслировала системные рейтинги охотников. — Позвольте представить вам наш мир. Мир, который Управление строило для нас с такой любовью и заботой.
Я вставил флешку в терминал.
Система взвыла. Не метафорически — буквально. Динамики интеркома издали высокий, скрипучий визг, как будто кто‑то провёл ногтями по стеклу, усиленному в тысячу раз. Голографический экран мигнул, пошёл помехами, а затем выдал картинку.
Это не был секретный протокол. Это не была скучная таблица. Я недооценил свою Искру. Когда я выкачивал данные из насоса на ТЭЦ, я не просто скопировал файлы. Я заразил их. Мой «вирус» пробился через защитные контуры Управления и вытащил наружу их внутреннюю переписку. И не просто текст. Видео. Аудио. Системные логи.
На экране появилась трёхмерная модель Земли. Она была опутана золотыми нитями, как мумия бинтом. Нити тянулись от каждого крупного города, от каждого Разлома, сливаясь в толстые канаты, которые уходили куда‑то вверх, в стратосферу, к спутникам. А рядом с моделью висел текст. Сухой, бюрократический, канцелярский язык, от которого стыла кровь.
«Отчёт о добыче биомассы. Сектор Евразия‑1 (кодовое имя: Московский Узел). Статус: стабильная дойка. Уровень страха: 8/10. Эмоциональный фон: депрессивно‑агрессивный (идеально для генерации маны). Урожайность С‑ранговых аномалий: 12 единиц на миллион биомассы».
В зале повисла мёртвая тишина. Только гул проектора.
— «Биомасса», — прочитал я вслух, перекрывая тишину. — Это мы с вами, дамы и господа.
Я щёлкнул, переключая слайд. Теперь на экране было видео. Запись с нагрудной камеры экзекутора, которую он вёл перед зачисткой где‑то в Сибири. Кадры дёргались, но суть была ясна. Небольшой город. Люди на улицах. Экзекутор в сером костюме выходит из портала, делает пасс рукой, и… город начинает складываться. Здания сжимаются, как картонные коробки. Люди кричат, но их крики обрываются, превращаясь в золотистый пар, который втягивается в портальную воронку. Через минуту на месте города — голое поле.
«Калибровка сектора завершена, — говорит на записи ровный голос экзекутора. — Утечка маны устранена. Биомасса переработана».
— О боже, — кто‑то сзади издал рвотный звук. Вяземский выронил платок и уставился на экран, как на ядерную бомбу. Его лицо посерело, а пальцы беспомощно сжимали воздух.
— Вы думали, Разломы — это стихийное бедствие? — продолжил я, чувствуя, как во мне закипает холодная ярость. Я должен был сказать это. Я должен был выжечь им мозги. — Вы думали, мобы — это просто монстры из видеоигр, из которых можно выбивать лут? Нет. Разломы — это фермы. Мобы — это сторожевые псы. А мы — коровы. Нас доят. Стравливают. Пугают, чтобы мы вырабатывали больше маны. А когда надоедаем — калибруют.
— Это… это фейк! — взвизгнул кто‑то из техномагов, бледный как мел. — Управление не стало бы… Это неправда!
— Правда, — из тёмного угла зала поднялся Игнатий. Его трость стукнула о паркет с оглушительным стуком. — Я был Совой. Тридцать лет. Я подписывал эти отчёты. Я видел, как стирали города. Это правда.
— Зачем ты показал нам это, Громов? — голос Синицына дрожал. Полковник явно вспоминал свою присягу и не мог понять, кому он теперь служит. — Чтобы посеять панику?
— Я показал вам это, чтобы вы поняли, — я шагнул к трибуне и опёрся на неё обеими руками, — что завтра этот город может стать вот таким голым полем. Ворон уже здесь. Он уже забрал Машу. Он уже подключил насос к нашей ТЭЦ. Следующим шагом будет «калибровка».
Паника начала захлёстывать зал. Люди вскакивали, кричали, кто‑то тянулся к оружию, кто‑то к телефонам. Обычная реакция людей, которые только что поняли, что они не венец творения, а корм для чужой мясорубки.
И тут встал Дима Крог.
Он
