Он хмурился, лицом суров становился.
— Не выровняемся с ними в блиайшие годы, так они к нам… Как к этим… — Я то слово знал, но как это Трубецкому пояснить? — К варварам. Придут и волю свою навяжут.
— Господь защитит. — Он процедил это зло. Признавать факты Трубецкому явно было тяжело.
— На бога надейся, а сам не плошай, ответил я ему. — И не дав возможности вставить слово, добавил. — Думаю я, Дмитрий Тимофеевич. Думаю. И о персах думаю и о Европе и о Сапеге и о турках. Ты вот подумай сам. Швед, это северное море. Торговля. А юг — татары и турки, это южное море. Черное. И это тоже торговля. А еще… — Я ухмыльнулся. — А еще там тоже люди православные. Там святая земля есть, так древний город, Царьград, Константинополь.
Трубецкой перекрестился.
— Господь с тобой, Игорь Васильевич. Как же мы турка — то бить будем? Турок ужас на всех наводит. К нам — то он не идет только потому, что через степи войском пройти не может. Не привычен он. Это казачки — то наши на стругах раз… — Князь ощерился. — Раз, и там.
— А как же господь защитит? Дмитрий Тимофеевич? — Я махнул рукой, вновь не дал ему слова вставить. — Не серчай. Я к тому, что слишком много всего и слишком сложно. Но, но услышал я тебя и думаю. Думаю от рассвета до заката. А ты, ты скажи мне лучше, что за Сапегу думаешь?
— Сапега, Ян не так силен, как родич его. — После небольшой паузы ответил задумчиво Трубецкой. — Но, он православный человек. Мы с ним когда в Тушино говаривали… Когда говаривали, то выглядел он толково. Да и люди его толковые. За ним стоят. Слышал я даже, что когда лагерь разбегаться начал, он думал вокруг себя все собрать. И люди его царем даже наречь хотели, только… Только силы мало было у него. Да и какой он царь? — Трубецкой хрюкнул.
— Царь, никакой. А вот князь Великого княжества литовского, возможно?
— Сложно. У них там сам черт не разберет, как власть вся эта строится. Но… Коли до власти жадный он… А он жадный, то можно.
— Вот и славно.
Посидели, помолчали, вздохнул Дмитрий Тимофеевич, проговорил:
— Я слово тебе свое сказал. Вижу, человек ты достойный. Не раз это говорил и еще скажу. Сам господь тебя нам послал. Вижу, что за Русь ты всем сердцем и душой радеешь. Если что, то слово мое и люди мои и клинок мой… Да все что есть. С тобой мы. Но… — Он покачал головой. — Берегись заговоров в Москве, Игорь Васильевич. Ты их конечно видишь, но… Но боярские эти все семьи, дело для царя нужное и опасное. Как две стороны монеты любой.
— Спасибо, Дмитрий Тимофеевич.
На том и распрощались.
Я посидел, посмотрел на огонь. Как-то всегда лучше мне думалось так. Задачи — то не шуточные. Север или юг? Царь Петр смог отбросить шведов от берегов Балтики. Смог возвести там новый город, который стал на долгие годы столицей. А вот с турками не совладал. Та армия, что одолела Карла Двенадцатого под Полтавой не сдюжила Азовских походов. А Турция тогда все же силой своей, по идее, уже клонилась к закату. Пройдет чуть больше полувека и Суворов будет громить турка лихо и уверенно.
А что у меня?
Войско есть, никто не спорит, только вот толку… Им бы с ляхами управиться и прочие проблемы решить. Слишком много реформ нужно пройти, прежде чем начинать агрессивное воздействие.
Не заметил я, как напротив сели татарин и казак. Два моих верных телохранителя. Сколько так они сидели и ждали, не знаю.
Глаза поднял — а они вот. Тут как тут.
— осподарь, Игорь Васильевич… — Начало мне не очень понравилось. Богдан так обращался только когда повиниться шел или случалось что-то по настоящему очень значимое.
Приподнял бровь на такое обращение.
Казак продолжал, несколько сбивчиво.
— Господарь мой. Мы тут с сыном степей. — Он хмыкнул, а татарин глянул на него как-то недобро, удивленно. — Прости Абдулла. Дело сложное, вот и… Волнительно. — Он вздохнул, собрался. — Господарь, мы тут краем уха слушаем же все, и… Дозволь слово наше сказать.
— А Пантелей что?
— Пантелей, человек твой и тебе понятный. Он же дворянин, хотя и однодворец. У него уклад весь есть, он в книги разрядные вписан и все с ним понятно.
Богатырь прогудел что-то со своего места утвердительное. Что мол да, так и есть. С ним все верно, и служит он и голову сложит, коли надо. Живота не щадя.
— Вот, а я, казак вольный и рассказать хотел о чаяниях… А Абдулла, он же татарин, из степей, крымчак. Тоже он кое-что про турчина знает.
— Говори. — Я улыбнулся. Лезут в политику, опасаются за решения, дело хорошее, конечно. Только вот хватит ли им мудрости и понимания, чтобы выдать мне стойкую картину? Вопрос.
— Я начну. — Молвил Богдан. — И то не только мое слово. Я с отцом, по твоему разрешению, долго говорил. Он казак опытный, мудрый. Не даром атаман, а сейчас полковник твой верный.
Смотрел на него пристально и ждал, чего скажет.
— Казак донской, он же человек не понятный. Вольные мы. Только далеко не все по своему желанию вольные. Тут же как… — Он кашлянул. — Кто-то на Дон сбежал от помещика лютого, а кто сам помещик бывший и ушел, потому что мочи нет поместье содержать. С одной стороны монастыри, с другой бояре, а ты воюй. Я с такими казаками говорил. Они, что наш Пантелей, вчера были, а сейчас. Сейчас дело иное. Война. А как мир будет… Как сможем жить мы мирно? На юге же татары.
— Татарин злой, большой орда. — Ухмыльнулся Абдулла. — У нас тоже много вольных. Много людей кочевать, грабить, убивать. Татарин крымский, кроме хан, не хотеть сидеть дом. А русский на землю сел и оброс, корень запустил, не сорвать. А казак нет. Казак, как татарин, только… Только русский и… И веры мы разной.
Богдан дождался, пока договорит его сотоварищ.
— Так вот. Если мир будет, мыслю я, часть казаков обратно вернется, на Русь. Если… Если правда на их стороне будет. Если не смогут их те, кто богаче, угнетать, земли лучшие отбирать, крестьян с земли их к себе в деревни сводить.
— Закон нужен. — Проговорил я, вспоминая исторический прецедент, крепостное право. В Европе в это время шел курс на освобождение людей. С одной стороны. А с другой, та же Америка вполне себе активно использовала рабов. Вот-вот и потекут реки чернокожих с берега слоновой кости в колонии. А у нас. У нас вышло закрепощение, и русский крестьянин стал человеком к земле прикрепленным и лишенным многих, если почти не всех, прав.
И, черт возьми, эту проблему мне тоже решать — то нужно будет.
— Так вот. Я о чем. Я человек простой. Но сказать хочу. Если порядок будет, если будет земля и власть крепкая и закон. С Дона многие назад сами по себе вернутся. На Дону жизнь не сахар. А останутся только сторожа, те самые, лихие да злые. А с ними что? С ними же можно договор держать и как Воронеж, постепенно под себя подминать. — Он кашлянул. — Пускай не завтра, пускай наши дети, а может внуки это увидят. Но отодвинется поле к Крыму.
Абдулла проворчал что-то, но тихо.
А я думал — закон. Черт! Нужен какой-то такой закон, по которому и дворяне и казаки и дети боярские и крестьяне и духовенство будут довольны или… Или в равной степени недовольны. И тогда будет счастье на Руси и благодать.
— А ты что, Абдулла, добавить хочешь? — Уставился я на татарина.
— Я, господарь, твой человек. Я Аллаху клялся, что служить тебе буду. Служить так, как никто. Но, я в степь рожден. Я сказать хотеть. Турок очень силен. Турок наш хан вертеть, как хотеть. Русский царь смог, давно, но смог и Казань и Астрахань взять. А там… Там же мой народ. Там, татар. Господарь, подумай, может и Крым ты взять.
— Что на земле жить захотелось? — Я хмыкнул. Понимал, что Казань и Астрахань это в большей степени торговые конгломераты. Их орда уже при Иване Грозном в большей степени была оседлой, а не кочевой. А вот Крым — это настоящий пережиток прошлого. Той эпохи, когда из степей приходили бессчетные полчища всадников и сметали все на своему пути.
Он смотрел на меня и думал. Долго, но сказал:
— На земле жить хан. Простой татарин, жить степь. Но, может того хочет Аллах. А еще… Еще скажу. — Он покачал головой. — Игорь Васильевич. Турок силен, очень силен. Мы перед ним малая сила, а ведь ханы… Ханы на Русь ходят и тоже сильны. Если орду у турка отбирать, надо думать, очень думать, как.
