везде так: свои приметы, страхи. За годы работы я повидал пациентов со всей России, и каждый второй верил во что-нибудь: в сглаз, в порчу, в бабок-шептух и заряженную воду Чумака. Даже вон Михалыч к шаманке какой-то в Красноярский край порывался ехать. Мы с коллегами с этим боролись, а потом махнули рукой — лишь бы лечились.
И вот стоило так подумать, как справа в темноте что-то хрустнуло. От неожиданности я замер, вглядываясь во мрак между стволами. Хруст повторился, причем звук был такой, словно ко мне кто-то подкрадывался.
— Кто там?
Из темноты вышел невысокий, сутуловатый старик в выцветшей телогрейке и резиновых сапогах. За спиной маячила вязанка хвороста, перетянутая веревкой. Лицо дедка было морщинистое, скуластое, обветренное. Похоже, мариец. Он остановился в нескольких шагах и долго смотрел, не мигая, светлыми, словно ртуть, глазами.
— Добрый вечер, — сказал я.
Старик кивнул, но не ответил. Потом произнес что-то по-марийски — мягкие, певучие звуки. Я развел руками:
— Не понимаю. Простите.
Он усмехнулся беззубо, без насмешки, и перешел на русский:
— Ты московский доктор.
Прозвучало это как утверждение, а не вопрос — старик был уверен, что так и есть. Видимо, перепутал: услышал от местных про столичного доктора и решил, что из Москвы.
— Не совсем, я из Казани, — поправил я.
Старик посмотрел на меня долгим взглядом, потом медленно покачал головой и певуче произнес:
— Телом — казанский. — Он постучал пальцем по виску. — А головой — московский.
Я хотел возразить, но осекся. Старик смотрел спокойно, без вызова — просто констатировал факт. Откуда он это взял — непонятно, но спорить почему-то не хотелось.
Мы помолчали. Старик перехватил вязанку поудобнее и вдруг сказал:
— Чудеса вокруг, а люди не видят, — усмехнулся дед. — Мать моя овду видела. Это злой дух такой. Матери тогда четырнадцать было, это до войны еще было. Вышла она в огород, а там вдоль прясла то ли идет, то ли крадется. Высокая и вся в шерсти. Идет не шибко быстро, останавливается, нагибается, дальше идет. Мать к соседу побежала, вместе смотрели — стоит, не уходит. А потом за овраг ушла. Отец с ружьем ходил, сказал, что следы нашел — шерсть на кустах.
Я слушал молча, чувствуя, как невольно встают дыбом волосы на загривке и на руках, и пока не понимая, как связать предостережения бабки Евдокии, слова старика и историю о его матери. Но связь была, я просто ее не видел.
Тем временем старик пожевал губами, посмотрел куда-то за спину, потом добавил:
— А я и сам видел. Мальчишкой еще. С ребятами возвращались с трассы, она по скошенному полю шла. Свистнули, думали, человек, а она обернулась и нырнула за кусты. Шерсть у нее комками, как у собаки бродячей. Всю ночь потом псы в деревне лаяли.
— Что это было? — спросил я.
— Говорю же, злой дух. Овда. — Старик пожал плечами. — Слышал про овду?
Я покачал головой.
— Высокая, выше человека. Вся в рыжей, как песок, шерсти. Ступни назад развернуты. Идет — след в другую сторону ведет. У нас говорят, она в горах живет, а еще лошадей шибко любит. Заездит до смерти, если поймает. Или защекочет и на дерево забросит.
Звучало как сказка из тех, которыми пугали детей, чтобы не уходили далеко от дома. Но старик не улыбался.
— Ты ее не встретишь, — добавил он. — Она к чужим не выходит. Но ночью здесь лучше не гулять. И если услышишь голос знакомого — не отвечай и не оборачивайся.
— Почему?
— Потому что это не он. — Старик помолчал. — Здесь много чего водится. Мы привыкли — живем рядом. А вы, городские, не понимаете, думаете, что сказки. А потом удивляетесь.
— Чему удивляемся?
Старик чуть повел головой:
— Всякому. Почему болеете без причины. Почему в семье разлад. Почему снится плохое.
— А вы не удивляетесь?
— И мы удивляемся, но другому. Ведь у нас как говорят? Вакшку веле тор пордеш, туня турлын савырна, — сказал он на марийском. — Переводится так: только жернова крутятся равномерно, а жизнь оборачивается по-разному. Понял, москвич?
Он кивнул, развернулся и зашагал прочь, вязанка поскрипывала за его спиной. Я смотрел ему вслед, лихорадочно размышляя над сказанным, пока старик не растворился в сумерках.
«Овда, — подумал я. — Может, он и есть овда?»
И поймал себя на том, что не смеюсь. Здесь, в этом лесу, смех казался неуместным.
Дальше шел осторожно, вздрагивая от эха собственных шагов и невольно ускоряясь.
Наконец Морки показались впереди, и я вздохнул с облегчением.
Интересно, зачем ему меня пугать?
Глава 19
Я оставил за спиной знакомую улицу — к моему счастью, никого из соседей не было видно, — вошел во двор, закрыл калитку и поднялся по ступенькам.
К еще большему счастью, ни Валеры, ни Пивасика не было — бегали где-то засранцы. Или накуролесили и спрятались. Я порадовался тишине, засыпал им корма, переоделся.
Но сил сесть поужинать уже не было — я рухнул на кровать и долго так лежал, бездумно таращась в потолок в некой полудреме: и не бодрствовал, и не спал. Тело отдыхало после напряженной работы, которая была у меня в последние сутки. Я лежал, и так хорошо мне было, что поневоле почувствовал, как засыпаю.
Закрыл глаза и провалился в сон, но внезапный стук в дверь вырвал из забвения.
— Сергей Николаевич! — крикнул кто-то снаружи. — Сергей Николаевич!
Ну вот, не успел я и полчаса отдохнуть, как уже опять кому-то понадобился. Да, беспокойная нынче жизнь в марийской деревне.
Я встал, накинул пиджак и вышел открыть дверь. На пороге стояла давешняя женщина, жена того мужика, которого корова лягнула копытом.
— Здравствуйте, — удивился я. — Вы ко мне?
— Я на секундочку, — сказала женщина и протянула кастрюлю.
— Что это?
— Супчик. Гороховый, на телячьих ребрышках. Знаю, что вы живёте один, и готовить вам некогда…
— Я взяток не беру, — возмущенно покачав головой, сказал я.
— Какая взятка, Сергей Николаевич! Обычный суп! Вы мужа моего спасли, считай, с того света вернули, а я вам тарелку супа пожалею?
Она вздохнула, и я взял кастрюлю, чтобы женщина не расплакалась.
— Спасибо. Перелью в свою, а эту верну.
— Завтра заберу. Вечером пирожков вам принесу — на пресном
