Был он казаком крепким, широкоплечим, лет сорока с небольшим. Ногу, видно, когда-то сильно повредил, заметно от того прихрамывая. Но сил ему это, похоже, не убавило. Пока говорил, я краем глаза заметил на завалинке старика, сухого, совсем седого, с мутноватыми глазами. Это и был Авдей Карашев, патриарх рода, основавший этот хутор. Рядом уже крутился Тимошка, младший сын хозяина, тот самый, которого посылали в Волынскую за помощью.
— Показывайте, где следы видели, — сказал я.
Старик сперва забормотал невнятно, потом махнул рукой, тяжело поднялся и, опираясь на чекмарь, посох по казачьи, повел нас к дальнему краю двора, туда, где плетень отделял огород с грядками.
Даже спустя время там еще угадывались следы: примятая трава, выбитая земля, отметины копыт у самого плетня.
Я уже было собрался опуститься на карачки и начать разбирать картину, но Леня опередил.
Он молча присел, потрогал землю, потом поднялся и прошел на три шага влево.
— Тут стояли, — сказал он спокойно.
— Кто? — спросил я.
— Двое верховых. Один вот сюда подъехал, почти к самому плетню. Второй чуть позади держался. У первой лошади нрав был горячий, кажись переступала часто. Видишь? Следы глубже и чаще.
Я присмотрелся и теперь уже сам увидел то, о чем говорил Греков.
— А здесь спешивались, — продолжил Ленька. — И вот отпечаток сапога с узким каблуком.
Он шагнул еще в сторону, присел.
— Малец отсюда сам не уходил, — сказал наконец. — Его либо к плетню подманили, либо подобрались тихо и выдернули прямо так.
— Ну, Леонид Саввич, — не удержался я, — все больше ты меня поражаешь. Молодец. Дальше след найдешь?
Он только плечами повел:
— Ежели дождя не будет, думаю, выведу.
Вот тут я всерьез подумал, что из Леньки и правда может получиться отличный следопыт. Надо будет все же не забыть и свести его с Захаром, а о том сначала с Березиным поговорить. А то все собираюсь, и вечно что-то другое вылезает.
След сперва пошел к речке, потом свернул в сухую ложбину. Несколько раз мы его почти теряли, но Ленька всякий раз снова находил: то по надломленному стеблю, то по сдвинутому не так камню.
— Тут коня придерживали, — говорил он.
— Тут мальчонка ногой дернул. Видишь, глина осыпалась.
Даня с Семой смотрели на него с откровенным уважением, и не мешали. Правильно и делали. Часа через полтора такого блуждания Ленька Греков вывел нас к старой заимке.
Стояла она в стороне от дороги, в низинке, прикрытая зарослями акации. Домишко покосился, сарай просел, забор почти сгнил. Но у коновязи стояли два оседланных коня. И этого уже хватало, чтобы многое понять.
Мы спешились еще в ложбине. Лошадей отвели подальше, в тень, и двинулись пешком, через бурьян.
Из трубы тянуло дымком, значит, внутри кто-то был и, скорее всего, не один. Минут через пять дверь хлопнула, и во двор вышел горец с короткой бородкой. Огляделся, постоял немного и вернулся в дом.
Я пригнулся пониже и еще с минуту смотрел на заимку.
Хутор у Карашева богатый. Самое простое объяснение, что мальца взяли ради выкупа. Но вот что меня смущало: если так, отчего они расселись здесь настолько открыто? Будто и не боялись, что казаки их быстро найдут. Либо дураки, во что я верил с трудом, либо тут есть что-то еще.
Я повернулся к своим.
— Слушайте сюда. Если там и правда двое, как по коням выходит, то одного надо брать живьем. Пущай наши умельцы потом поспрошают. Может, станет ясно, какого лешего они тут устроили.
Парни кивнули.
— Даня, Леня — обойдете справа. Подберетесь к коновязи тихо. Ваша задача, всполошить лошадей, глядишь, оба выскочат проверять.
— Добре, — шепнул Даня.
— Ружье двухствольное при тебе?
Он приподнял коуч-ган, купленный недавно в Пятигорске.
— При мне, к бою готово.
— У тебя там картечь, — напомнил я. — Разлет у нее приличный. Если поймешь, что человека надо живьем брать, бей не в него, а рядом, например в сарай, в стену, куда угодно. Испуг тоже оружие. А уж если не испугается, тогда лупи как выйдет.
Потом я перевел взгляд на Сему.
— Ты держишь задний выход. Стрелять станешь, только если иначе нельзя, и тоже постарайся не насмерть.
— Понял.
— И ухо востро держите. Если мы ошибемся, малец пострадать может враз.
Больше говорить было нечего.
Даня с Ленькой тут же растворились в бурьяне. Сема, пригибаясь, пошел кругом к сараю. Я выждал, давая им занять места, и двинулся к двери.
Солнце уже припекало, спина под рубахой намокла, но голова работала ясно. Я подошел почти вплотную, когда у коновязи дернулся и заржал конь.
Изнутри дома сразу донеслось недовольное бурчание, послышались шаги, и тут я рванул дверь.
Влетел внутрь быстро, держа револьвер наготове.
В доме было тесно, пахло дымом и немытыми телами. Сразу увидел мальчишку на лавке в дальнем углу. Руки связаны спереди, лицо бледное, глаза испуганные, но, слава Богу, цел.
Один, пошире в плечах, сидел за столом у распахнутого окна. Второй, бородатый, как раз шел к двери, видно, лошадей проверять.
— Стоять! Дом обложен со всех сторон! Кто дернется, тот живым отсюда не выйдет. Оружие бросить! — рявкнул я, направляя револьвер на того, что шел ко мне.
Краем глаза отметил, как мальчонка вжался в стену и с ужасом уставился на меня.
Бородатый сразу понял, что дело худо. Рука у него пошла к поясу, и через миг на пол уже упали старый пистоль и кинжал.
А вот второй только сверкнул глазами.
— Оружие бросай! Мордой в пол! — крикнул я ему.
Но он не дослушал. Одним прыжком ушел в распахнутое окно, рыбкой, будто давно готовился. Я выстрелил вдогон, целя в ногу, но промахнулся. Свинец только выбил щепу из рамы.
Снаружи сразу заорали мои парни.
А в следующий миг тот, что был в комнате, рванул на меня, выхватывая из-за спины нож. Двигался быстро, почти сразу сократил дистанцию. Я шкурой рисковать не стал и выстрелил от живота. Пуля вошла ему в корпус, то ли в грудь, то ли в живот, толком не разобрал. Он все же попытался достать меня ударом, но уже смазано. Я шагнул назад, и тело рухнуло мне под ноги.
И в ту же секунду снаружи грохнул коуч-ган.
Бахнуло так, что у меня в ушах зазвенело. Картечь ушла не в человека, а в косую стенку сарая. Послышались треск досок, ржание лошадей и чей-то сиплый мат.
Я выскочил наружу.
Широкоплечий абрек, сиганувший в окно, уже лежал лицом в грязь. Данин выстрел в стену, видно, вышиб из него охоту геройствовать. Семка держал его под прицелом револьвера, Ленька навалился сзади, вывернув ему руки.
— Не дергайся, а то огребешь, — зло прошипел Даня, все еще сжимая коуч-ган.
— Живой нужен, — бросил я.
— Уже есть, — ответил Семен. — Куда ж он денется.
Мы быстро скрутили абрека, потом я вернулся в дом, разрезал веревку на руках мальчишки и вывел его наружу. Тот сперва только моргал, будто не до конца верил, что все уже кончилось, а потом вцепился мне в рукав.
— Все, — сказал я ему. — Теперь все. Домой поедем.
Он только кивнул, глотая слезы.
* * *
Когда мы вернулись в Карашевский хутор, Тихон Авдеевич сперва будто окаменел, увидев сына живым, а потом, не стесняясь, прижал его к себе так, что того едва не раздавил. Остальная семья тоже будто ожила. На лицах слезы, смех, крики, все и сразу.
Время к тому моменту уже клонилось к вечеру, и мы решили заночевать на хуторе, чтобы не мучиться дорогой в темноте.
Радушный хозяин накрыл такой стол, что отказаться было нельзя. За ужином сидели все Карашевы большой его семьей, и мы праздновали возвращение мальчишки.
Пленного широкоплечего абрека посадили отдельно, связанного, под присмотром. Второго, бородатого, которого я застрелил в доме, Тихон Авдеевич обещал наутро похоронить неподалеку от хутора. И это было правильно: бросать тело на поживу зверья, то дело последнее.
Нам в дорогу хозяйка собрала два узла домашней снеди. Думаю, до Волынской мы довезем больше половины.
