Они даже «Высокое Искусство» произносят по-иному, чтобы не уподобляться.
— Все так, — кивнул Раньян, постукивая по металлу подушечкой с порошком. Невесомое облачко белесой пыли распространилось вокруг, заставив женщину чихнуть.
— Но… — Елена вытерла нос и привстала, не в силах совладать с собой. — В чем дело то!
— Он не просто хочет меня убить. Он желает разрушить что-либо. Истребить, принизить. Получить удовольствие от того, что втаптывает кого-то в грязь по правилам унижаемого. В убийстве чужими руками нет искусства, нет истинного наслаждения. Нет сладкого чувства, когда чужая кровь хлещет тебе в лицо, унося чью-то жизнь с каждой каплей. Понимаешь?
— Нет!
— Он «черный».
— Да какая разница, пусть хоть фиолетовый!
— Ты не знаешь, что такое «Черный Круг»? — вопросил Раньян. Бретер махнул саблей, критически осмотрел идеально сверкающее полотно и отложил на специальную подушечку.
— Понятия не имею! — женщина изобразила надлежащее выражение лица, высказывая невербальным образом все, что думала о смекалке бретера.
Раньян вздохнул и нахмурился, он пребывал в очевидном затруднении, не в силах объяснить что-то сложное и важное, понятное мужчине. Елена придвинула табуретку ближе, склонилась к бретеру. Спросила напряженно:
— Он какой-нибудь особый злодей? Садист? Дьяволопоклонник?
— Вот! — кажется, она подсказала верное слово. Раньян чуточку просветлел. — Наверное, правильно его назвать… сектантом.
— Приносит кровавые жертвы нечестивым богам? — Елена механически воспроизвела формулу своего прежнего мира.
— Нет, не так, — вздохнул мужчина, потирая запястья, то ли как спортсмен перед тягой, то ли наподобие каторжника, у которого ноют следы от кандалов. — Еще одна вещь, кою ты не знаешь…
У Елены крутилось на языке «могу и уйти, в помощницы не нанималась», однако эту реплику женщина проглотила. Явно происходило что-то непонятное и нехорошее, обычно хладнокровный и жесткий бретер казался выбитым из колеи, неуверенным и даже… испуганным, пожалуй. Да, боец, который прошел через королевский дворец, вымостив дорогу трупами аристократов и охраны, ныне испытывал неприкрытый страх перед всего лишь одним блондинчиком с двуручной бритвой. И следовало понять — отчего?
— Извини, — вздохнул Раньян и посмотрел на женщину. Елена вздрогнула, увидев в темных глазах любовника (бывшего?) дрожащую струну паники, крадущейся где-то вблизи.
Бретер отвел взгляд и уставился на щит, расчерченный линиями атаки. Елена молчала, понимая, что это не отказ от общения, а прелюдия к чему-то.
— Есть те, кто верит в Бога, — задумчиво промолвил бретер, глядя в окно. — Есть и те, кто молится Ювелиру. Как говорил мой наставник, истинные верующие и дьяволопоклонники не такие уж и разные. Одни верят в доброго отца, другие в злого.
Раньян опять замолчал, передернув плечами, мотнул головой, как лошадь, отгоняющая слепней, и скорчил странную физиономию.
— Что? — спросила Елена.
— Не могу вспомнить, — буркнул мечник. — Не помню, чьи это слова. Плохо…
Женщина хотела было пошутить насчет старости, которая не в радость, но прикусила язык. Елена очень вовремя вспомнила, что отношение к старости в Ойкумене отличается от Земли. В отсутствие просто медицины, не говоря о каких-то специальных дисциплинах вроде геронтологии, старость для аборигена была неизбежна, неприглядна и мучительна. Старость — это когда слепота застилает взор, отдавая человека на милость родственников или выгоняя на паперть. Это ежедневная непреходящая боль — от изъеденных артритом суставов, от камнях в почках, камнях в мочевом пузыре, прочих телесных недугов, а также старых переломов и ран, которые набирал за свою жизнь даже мирный человек. Это беззубость и в лучшем случае — при наличии средств — кулинарные извращения вроде курицы, которую сначала отваривали, затем снимали мясо с костей, лепили из него птицеподобную фигуру и обжаривали на вертеле. Все, чтобы старик мог почувствовать хотя бы тень былого вкуса и в то же время кое-как прожевать голыми деснами пищу. Для абсолютного большинства жителей Ойкумены старость была неотвратима и невыразимо страшна. Так что задуманная шутка насчет слабой памяти больше походила на издевку.
— Плохо, — повторил мужчина и продолжил культпросвет. — Но есть и те, кто не верит вообще ни во что.
— Такое бывает? — искренне удивилась Елена. Она привыкла: местные верят в своего Пантократора по-разному, кто-то неистово и фанатично, кто-то умеренно, как в строго отца, который, впрочем, всегда отсутствует, поэтому шкодить в принципе можно, только по-тихому, чтобы не привлекать излишнего внимания. Но, так или иначе, верят абсолютно все, от самого жалкого и убогого мужика до императора и королей. Тезис о том, что в этой вселенной имеются атеисты, оказался нов и крайне любопытен.
— Сам удивляюсь, — искренне ответил бретер. — Но, получается, есть такие. Я слышал, действуют несколько таких сообществ, обычно повторяется одно название — «Черный Круг». Они еретики, которые говорят, что Пантократор, существуй он, являл бы себя в чудесах, божественном вмешательстве и прочем… так, чтобы его присутствие было явно и понятно для всех. Но этого нет. А то, что называется чудесами, с легкостью объясняется слепой удачей… или жульничеством попов, которые наполняют мошну. Превращают фокусы в деньги.
— Не лишено смысла, — пробормотала себе под нос Елена. Историю земных верований она знала на уровне типичного школьника, но помнила, что всевозможные религиозные фокусы были чем-то неотъемлемым и повсеместным. Раньян покосился на собеседницу с подозрением, Елена сделала постную физиономию богобоязненного человека, как для Шабриера, и мечник после некоторой паузы все же продолжил:
— Они считают, что Бог может быть, а может быть, и нет. Коль он себя никак не являет, это все едино. Как император для какого-нибудь фрельса на другом конце мира. Или даже ловага или сержанта. Хлебодар вроде бы есть, однако он никогда не узнает про мелкого кавалера. И ничем не проявит себя в его жизни. Поэтому сидит кто-то на троне в Мильвессе или нет, какая разница?
И с этим Елена тоже, в общем-то, согласилась. Определенно, местные атеисты нравились ей заочно все больше и больше. Неглупые люди. И в меру рисковые — с таким взглядом на жизнь легко нарваться на обвинения в преступлениях против истинной Веры, а прибивание к столбу гвоздями не особо гуманнее костра.
Пока Раньян обдумывал следующую порцию скупых фраз, Елена подумала, что сказанное им в качестве метафоры на самом деле практично и напрямую связано с Армией и Артиго. Ведь их задача-максимум: как раз уничтожить такое положение дел. Император должен присутствовать в жизни любого аборигена, хоть дворянина, хоть простолюдина — через бюрократический аппарат, единое законодательство и судебную систему. Интересная мысль… надо ее запомнить и обдумать потом, быть может, удастся провести какие-нибудь аналогии, когда наступит время для идеологического обоснования амбиций юного императора. Как господь присутствует незримо в жизни каждого истинно верующего, пусть и без чудес, тако же владыка мирских владык…
