Но Раньян еще не закончил.
— А итог простой. Если нет Бога, значит, нет Его посмертного суда для всех и каждого. Нет измерения грехов, неизбежного и беспристрастного. Нет воздаяния и наказания по совершенным проступкам. Понимаешь, что из этого следует?
Он снова повернул голову к женщине, испытующе глянул ей в глаза.
— Если нет кары… — Елена задумалась на пару мгновений. — Ох, черт…
— Да, — кивнул бретер. — Именно так. Если ты не знаешь, что ждет тебя в посмертии, да и есть ли оно вообще, остается лишь жизнь текущая, смертная. Нет запретов, нет границ, нет морали, ничего нет. Только желания. Страсти людские, а также возможность их удовлетворять. А если нет суда, то все можно.
— Эгоизм на пределе и за пределом, — пробормотала Елена, кривя губы. Идея атеизма неожиданно повернулась иной и очень неприглядной стороной. При этом концепция на первый взгляд казалась вполне логичной. Действительно, мораль в насквозь религиозном обществе идет от веры. Нельзя — потому что Господь запрещает. Но если бога нет, получается, никаких стопоров тоже нет, и все можно.
— Игрушка для богатых, — подумала она вслух. — И пресыщенных. Ведь страсти — это дорого. Мужик или горожанин какой-нибудь может разве что напиться в радости. Или в бордель сходить… или к деревенской вдовушке. А если ему сказать, что Пантократора нет, сразу в ближайшую церковь побежит, доносить.
— Да, — согласился мечник. — Все верно.
— Вот! Шотан!.. — нахмурилась Елена, вспоминая. — Столичный граф, такой красавчик, по-моему, он командовал собственной ротой. Он не из… этих?
— Ашхтвицер? — Раньян обнаружил неплохое знание «кто есть кто в столицах». — «Безземельный»? Нет, — сказал и тут же поправился. — Насколько я знаю. Про него давно ходит дурная молва, но с разными сектантами его слухи не связывают. Он подонок и выродок сам по себе. Есть такие твари, которым не нужно никакое оправдание, чтобы преступать все законы божеские и людские. Их надо просто убивать, коль представится возможность. И держаться подальше, коли нет.
«Страшнее Шотана никого нет» — кажется, так говорила Флесса, и в голосе высокомерной любовницы, причислявшей себя к небожителям, для которых законы и правила не писаны, слышался неподдельный страх. И этого человека я должна убить, подумала Елена. Обязана. Не завтра, не в обозримом будущем, но время обязательно придет.
Но… это заботы не сегодняшнего дня.
— Понимаю, — кивнула она. — Но вот чего не понимаю, каким боком здесь эта раскрашенная девица с ножиком?
— А?.. — Раньян сначала не уяснил, что собеседница так уничижительно поминает блондина. — А!
— Я бы поняла, окажись он просто бретером, — продолжила развивать мысль Елена. — Тут все ясно, убьешь первого, сам станешь первым. Почет, слава, деньги, все по одному лишь взмаху меча. Ну, если повезет. Но, я так понимаю, он, по крайней мере, не бедствует.
— Он аусф, — мрачно сказал Раньян.
— Ого. Ну, тогда тем более. Чего он к тебе то привязался? Да еще без вооруженной свиты. Это не над безоружным глумиться, не беззащитных мучить и насиловать. Выходить рука-в-руку с бретером, да еще с Чумой… Так ведь и убить могут. Это какой-то дурной план. В чем профит?
— Понятия не имею, что у него в башке, — подал плечами Раньян. — Что я думал, то сказал тебе уже. Главное, он бросил мне вызов. При свидетелях. Достодолжным образом. И на вызов следует ответить.
Елена вскочила на ноги, нервно заходила вокруг сидящего бретера, энергично потирая ладони друг о друга. Подумала, быстро и со свистом вдыхая отнюдь не теплый воздух. Постаралась увязать воедино все услышанное. Для человека с Земли это звучало как полный бред. А вот если глянуть под иным углом, как местный, для которого честь и гордость — вполне значимые субстанции… То и не бред, пожалуй. На цеховые принципы бретера наплевать, но если пренебречь вызовом, про который всем известно — запомнят и скажут, что слуга… нет, не слуга — фамильяр! — бесчестьем пятнает репутацию своего господина. То есть на Артиго. И это уже серьезно. Похоже, заезжий блондинчик с мудацкой бритвой действительно загнал Раньяна в угол.
— Ты боишься.
Это не был вопрос, Елена констатировала факт, очевидный для нее, можно сказать, реальность, данную в ощущениях, без намерения оскорбить или уязвить. Бретер вскинулся и взлетел на ноги, сжав кулаки, скрипя зубами, однако столкнулся с прямым взглядом женщины и растерял весь порыв. Несколько мгновений мужчина стоял, тяжело дыша и кривя губы, а Елена молча смотрела на него.
— Да, — неожиданно полусказал-полувыдохнул Раньян. — Я боюсь. Смотри.
Он вытянул вперед правую руку с растопыренными пальцами. Какое-то время ладонь казалась твердой и недвижимой, как скала. Но через полминуты или даже быстрее лекарка увидела, что мелкая, едва заметная дрожь охватывает пальцы. И она усиливается с каждой секундой, превращаясь в настоящий тремор.
— Так и не восстановилась, — констатировал бретер, вновь сжимая кулак.
— Но ты же обоерукий.
— Нет, я правша. Просто левую натренировал так, что со стороны ее слабость незаметна. И ныне я боец лишь наполовину. Нет прежней быстроты и точности. Прежде я бы его убил. Теперь Ильдефинген сильнее.
Он отвернулся и уставился в окно, за которым танцевал зимний ветерок. Шла дневная стража, время, когда весь город или трудится, или спит — те, кто выйдет в ночную работу. Елена подошла со спины и коснулась плеча бретера кончиками пальцев.
— Я не хочу обидеть, я беспокоюсь за тебя, — сказала она, решительно и сразу отбросив долгие недели отторжения, неприятия и непонимания. Произнесла так, будто лишь вчера они провели ночь в заброшенном доме, похоронив Буазо Туйе. И не было с тех пор ничего дурного.
— Я волнуюсь, — повторила женщина, поглаживая плечо мужчины. — И я хочу помочь.
Раньян, по-прежнему не поворачиваясь, качнул головой и горько вымолвил:
— Здесь не помочь. Никак. Я… Там, когда мы… в королевском дворце… меня… изрубили как студенты свиную тушу, — заговорил Раньян сбивчиво и уже не заботясь о том, чтобы выглядеть сурово и мужественно. Похоже, Елене удалось пробить стену отчуждения и комплексов.
— И я… потерял себя.
— Ты был ужасен и велик. Ты вписал свое имя в легенды. Лунный Жнец убил девятнадцать негодяев за одну ночь, а ты справился с куда бОльшим числом, да еще из дворян.
Раньян вздрогнул так, словно женщина ткнула его кинжалом, Елена даже испугалась на мгновение. Но мечник выдохнул и опустил голову, скрестил руки на груди, однако не гордо, распрямив спину, а скорее закрываясь в неосознанном жесте защиты…
— Это так, — глухо вымолвил он. — И то было деяние, достойное легенд… Но сказки заканчиваются, а бытование продолжается. Принцессы начинают жить в лачугах угольщиков. Горожане оказываются в
