немецкий вышел шпик!
Здесь Иосиф Самуилович подтанцовывал, приподняв полы своего полушубка, как будто полы юбки.
— Мундир без хлястика, разбита свастика, а ну-ка влазьте-ка на русский штык!
— Так их, гадов! — крикнул кто-то в зале.
Бойца поддержали несколько голосов:
— На штык, на штык, на штык!!!
— Барон фон дер Пшик, ну где твой прежний шик? Остался от барона только пшик — капут!
— Подавятся немцы! — кричали бойцы.
— Смерть фашистам!
— На штык их!
Я смотрел в зал. Тридцать третья армия генерала Ефремова — это такая сборная солянка… Казаки. Остатки дивизии народного ополчения. Лыжные батальоны. Части, которые вышли из Вяземского котла. Артиллеристы, свежесформированные части с новейшими «Катюшами», которые приводили фашистов в ужас…
В моей прошлой жизни в Наро-Фоминске установлен памятник — танк времен Великой Отечественной Войны.Танкист — осетин Хетагуров — первым ворвался в город, когда немцы только заняли Наро-Фоминск. Они не ожидали вообще никакого сопротивления и танк Георгия Хетагурова. Буквально расстреливая врага в упор, прорвался через весь город и был подбит уже на выезде…
Каждый из сидящих, стоящих в этом зале — герой.
И я запел марш дивизии народного ополчения:
— В атаку стальными рядами мы поступью твердой идем. Родная столица за нами, и Кремль, и отеческий дом.
Припев поддержали в зале. Бойцы пели вместе с нами:
— Мы не дрогнем в бою за столицу свою! Нам родная Москва дорога. Нерушимой стеной, обороной стальной разгромим,уничтожим врага!
Следующий куплет я пел один:
— На марше равняются взводы, гудит под ногами земля. За нами родные заводы и красные звезды Кремля.
А вот когда дошел до последнего, то его пели все, даже генерал Ефремов и генерал Белов подпевали:
— Не смять богатырскую силу. Могуч наш заслон огневой. И враг наш отыщет могилу в туманных полях под Москвой…
Потом еще пели, плясали Вова с Зоей, и снова песни. Я снова начал играть, и последнюю песню пели хором — и мы со сцены, и слушатели в зале:
— Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой с фашистской силой темною, с проклятою ордой! Пусть ярость благородная вскипает, как волна! Идет война народная, священная война…
После концерта к нам подошел генерал Ефремов. Он не говорил много, не рассыпался в комплиментах. Он просто пожал нам руки и сказал:
— Спасибо, что не побоялись приехать.
И ушел. А я смотрел ему в спину и, как бы это не звучало нелепо, вспоминал будущее… Жуков фактически пошлет армию Ефремова на гибель, в общее наступление на Вязьму. Армия выйдет в Калужскую область, где была возможность выйти с юга к Ржеву. В итоге армия окажется в окружении, и все попытки пробиться к ним будут безуспешны. Сталин пошлет самолет, чтобы вывести из котла штаб и самого генерала Ефремова. Но Ефремов отправил в тыл всех раненых, знамена, связисток — всех, кого вместил небольшой самолет. Сам он останется со штабом и небольшой группой бойцов в окружении. Будет продолжать сражаться. И погибнет он там же, на поле боя. Немцы окружат группу бойцов, которые будут нести с поля боя уже убитого генерала.
Как потом напишет немецкий полковник Артур Шмидт: «Русские несли тело своего генерала на самодельных носилках несколько километров. Документов при нем не было. Я приказал похоронить его на площади в селе Слободка. По моему приказу на могилу установили табличку с русским и немецким текстом»…
Точно в такой же ситуации генерал Власов сдался, даже хуже — перешел на сторону врага…
Эта война, как лакмусовая бумага, проявляет все, что у человека в душе. Каждый показывает себя тем, кто он есть на самом деле. И я не исключение. Да, я живу чужую жизнь, да у меня чужое тело, и, глядя в зеркало, я до си пор не всегда узнаю себя — еще не привык.
Но — это моя война!..
Внезапно замер перед грудой кирпича и балок, воспоминания настоящего Коли накрыли волной. Это его дом. Двухэтажный, построенный перед самой войной. Прошлым летом в нем дали отцу большую квартиру, и переезд был счастливым, веселым. Коля Шестаков уже учился в консерватории, но приехал из Москвы, помочь родителям с переездом. Носили мебель, узлы, коробки. Бабушкино пианино на второй этаж затаскивали вчетвером, помогали соседи. Все с одной фабрики, все знакомы. А потом, за длинными столами, здесь же, во дворе, отмечали новоселье — тоже всем домом. Пели песни, говорили тосты, желали друг другу счастья и долгих лет жизни в новом доме…
Ни дома, ни долгих лет жизни, и бабушкино пианино угадывается в куче обломков, запорошенных снегом.
Я подошел к груде кирпичей, щебня, нагнулся и выудил чудом уцелевшую рамку с фотографией. Она стояла на пианино, бабушка любила смотреть на неё, когда садилась а инструмент. «Мы здесь такие все счастливые», — говорила она. На любительском снимке семья Николая Шестакова тем сентябрьским вечером, за тем столом. Мама и бабушка сидят, Коля стоит за их спиной, рядом отец — усталый, но счастливый. Он положил руку на плечо матери, та накрыла его ладонь своей. Именно в этот момент фотограф сделал снимок.
Я шел к автобусу, не глядя по сторонам, погруженный в свои мысли. Не сразу даже сообразил, когда услышал окрик, что обращаются ко мне.
— Коля! Коля!!! Да стой же ты!
Ко мне бежал долговязый, голенастый парень в ватнике и шапке-ушанке.
Глава 22
Он подбежал, сгреб меня в охапку и приподнял над землей, обнимая.
— Колька! Колька, брат, живой! — приговаривал, похлопывая меня по спине.
А у меня не было никаких предположений о том, кто это. Память Коли Шестакова, только что заполонившая меня — возле кучи щебня на месте Колиного дома — будто отключилась.
Я попытался выбраться из его крепких рук, просипел:
— Поставь меня на землю, — попросил его, но реакции — ноль.
И вдруг руки его разжались, я едва устоял на ногах с трудом сохранив равновесие.
— Нельзя обижать тех, кто меньше, — Вова держал «приятеля» настоящего Коли Шестакова за воротник и теперь ногами в воздухе болтал уже он.
— Вова, спасибо, конечно, но поставь товарища на землю, — попросил я нежданного защитника.
Вова выполнил просьбу, разжал руку. Парень упал в снег, но тут же вскочил и с опаской посмотрел вверх, на Вовино лицо. Вова улыбался.
— Вова, иди в автобус, я сейчас приду, — сказал ему.
— Ладно —
