добродушно кивнул Вова и тут же спросил:
— А кушать скоро будем?
— Вот ты иди, как раз поможешь дяде Ёсе на стол собрать, — я улыбнулся Вове, тот почти бегом рванул к автобусу.
Я снова посмотрел на «приятеля». Парень проводил моего непрошеного «защитника» взглядом и пробормотал:
— Везет тебе, Колька, на заступников. Один страшнее другого. Когда Тамарка пообещала пристрелить меня, я думал, что хуже быть не может, а оказывается оно вона как… Оказывается, может, — он вздохнул, сунул руки в карманы ватника, повернулся ко мне. — Колька, ты не держи зла. Я ведь что тебе проходу не давал, задирался, в драку лез. Просто завидно было. Ты всегда такой чистенький, со скрипочкой. Отец у тебя вон кто, мать с бабушкой в тебе души не чаяли. Тамарка… та вообще за тебя любому голову отстрелить готова была. Все тебя любили. И дома, и в школе учителя. Что уж говорить, завидовал… — последние слова он произнес, глядя куда-то в сторону. — А у меня что? Отца нет, мать всегда на работе… не до меня всю жизнь было… — он всхлипнул. — В школе учеба тяжело давалась, учителя тебя в пример ставили. А ты такой «добренький», еще меня на буксир взял. Тебе вообще все легко давалось. Вот и казалось, что несправедливо, тебе — все, а мне — ничего, — парень шмыгнул, утер нос рукавом ватника, а я все так и не мог найти в памяти Коли Шестакова имя этого, как я уже понял, местного хулигана.
— Что с моими родителями, знаешь? — спросил его, избегая обращаться по имени.
— Мать и бабушка в эвакуацию уехали. А отец… — он нахмурился, стащил с головы ушанку. — Отец фабрику защищал. Как еще в конце лета встали отрядом народного ополчения, так и стояли. Я с ними был. А потом Петр Иванович, отец твой, меня с донесением через Нару к нашим. Засекли, откуда фрицы бьют, и что подкрепление подтягивают, тоже сообщил. Меня через подвалы к Наре вывели и прикрывали, пока я переправлялся. А вода уже холодная была, вдоль берега ледок. А куда денешься? Надо — значит надо. Ну я переплыл, донесение доставил, да и свалился с воспалением легких. Всю осень в госпитале провалялся. А как на ноги встал, сразу сюда. Вот, с нашими частями пришел, а тут… — он обернулся, посмотрел вокруг и снова утер нос рукавом фуфайки. — Сутки уже ищу, никого. Тебя вот первого встретил из знакомых, обрадовался, как родному.
— Вот что, «родной», ты когда последний раз ел? — я увидел, как парень сглотнул слюну.
— Да кто ж его знает? Уже и не помню. Я-то первым делом к нашему дому пошел, — сообщил он, а я подумал: «Ага, значит, не только одноклассник, но и сосед».
— Да, я тоже там был, — я протянул ему фотографию, найденную среди обломков.
Парень взял, осторожно протер ладонью, вздохнул.
— Отец твой в тот день, когда новоселье праздновали, меня за стол повел, мол, нехорошо от коллектива отбиваться. Сказал, все празднуют, а ты, мол, один сидишь… А я убежал от него, до самой ночи прятался, — он вздохнул. — Мать-то в тот день на работе была, в ночную. Знал бы, что война будет, так по-другому бы вел себя.
— Ладно, пошли в автобус, там тепло. Да и поесть тебе надо, — я махнул рукой и первым пошел к автобусу.
Как его зовут? Коля, вспоминай, черт тебя побери!
— Слушай, а тебя как зовут? Вот хоть убей, не могу вспомнить? — я решил говорить с ним прямо, без обиняков. — У меня на фронте контузия была. Так-то с памятью все в порядке, но иногда случаются провалы. Тебя вот совсем смутно помню.
— Понимаю. Я пока в госпитале лежал, всяких навидался. Бывает, человека землей присыпало в окопе, а он потом вспомнить ничего не может. Доктор говорил, что такая разновидность контузии, — он хлопнул меня по плечу, совсем по-дружески. — Ты не переживай, все лечится. А так-то я Сашка. Сашка Брагин, вспомнил?
Нет, Сашку Брагина я точно не помнил. Колина память на это имя никак не отреагировала.
Но новый «старый» знакомый мне не понравился. Не мог точно определить, чем именно, но чувствовалась какая-то фальшь в его рассказе. Продолжает завидовать? Возможно. Вряд ли вот так, в один момент, пройдут застарелые детские обиды.
Ладно, поживем — увидим.
Когда вошли в автобус, то сразу оказались в центре скандала. Нагибин едва не бился в истерике.
— Это возмутительная наглость! — кричал он, потрясая в воздухе ножом. — Это даже не наглость, это хамство!
Я подошел к нему, перехватил руку и как можно спокойнее попросил:
— Ножичек-то отдайте. Поранитесь ненароком, а мне потом, как командиру, отвечать за вас, — я забрал у него нож. — Что шумите?
— Он забрал мой обед, — как-то по-детски пожаловался Нагибин и кивнул в сторону дальнего отсека.
Я прошел туда.
За столом сидел Вова и, положив руки на столешницу, довольно смотрел на разложенные перед ним продукты: горку пирогов, палку копченой колбасы и лендлизовские американские консервы — банку тушенки с большой звездой на крышке. Совсем не те продукты, что были у нас в пайке.
— И что, сам прямо забрал? — я повернулся к Нагибину.
— Он сказал, что у нас сегодня хороший обед, сел и положил руки на стол. А как ему откажешь? Он же дебил, и не просто дебил, а глухой дебил, — сорвался на визг Наибин.
— Ты язык-то прикусывай, — почти прорычал я.
Хорошо, что Нагибин говорит быстро, Вова разобрать точно не сможет его слова.
Мимо протиснулся Иосиф Самуилович и как-то, будто невзначай, ткнул Нагибина острым костлявым кулаком куда-то под дых, тот согнулся.
— Ой-вэй, мальчик из такой хорошей еврейской семьи, а так плохо воспитан! Таки ж я знал вашего папу, Марика Левенталя, — он подхватил хрипящего наблюдателя от Главреперткома и осторожно опустил его на сиденье. — И отчима вашего, Яшу Шихмана, тоже очень хорошо знаю.
— Он не Шихман, он Рыкачев, — прохрипел Нагибин.
— Ну таки мой друг Вайсбейн тоже на афишах Утесов, и о чем это говорит? Да ни о чем это не говорит. Какое имя ему дала его еврейская мама, под таким именем его и там ждут, — дядя Ёся ткнул указательным пальцем куда-то
