Везде.
* * *
Госпиталь произвел на меня тягостное впечатление, однако я и не пытался убедить себя в том, что реальная жизнь непременно и повсеместно должна быть легка и приятна. За этим — к Герингу, он у нас любитель прекрасного, утонченного и возвышенного.
О высоком визите никого не предупредили, потому обязательных приготовлений в виде белоснежно-стерильных палат, почтительных медсестер и бравых раненых, рвущихся обратно на фронт (обычно подобные сюжеты показывают в выпусках «Вохеншау») не наблюдалось. Начальник госпиталя, хмурый оберфельдарц, к появлению самых настоящих рейхсминистра и фельдмаршала отнесся в целом равнодушно. Без подобострастия.
Желаете взглянуть? Пожалуйста. Извольте накинуть халаты поверх шинелей, это правило для каждого. Да, в приемном отделении следы крови на полу. Раненых привозят до сих пор, мы принимаем и гражданских, выживших под завалами. Медикаментов хватает, спасибо. Койко-мест тоже, в основном у нас проходят лечение выздоравливающие, переведенные из других госпиталей.
Сколько всего поступило с той ночи? Приняли двести девять человек, из них всего тридцать шесть военных, зенитчики и моряки — да вот хоть корветтен-капитэн[19] Роберт Гизе, командир субмарины U-177.
Желаете его посетить, господин фельдмаршал? Конечно, это возможно, состояние капитэна Гизе не тяжелое…
— Гизе, Гизе, — пробормотал я, пока мы шествовали по длинному коридору госпиталя. — Знакомая фамилия, кажется, я читал в газетах о нем.
— Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями в прошлом декабре, — тихонько напомнил Мильх. — За успехи в Северной Атлантике. Вручал лично фюрер, в ставке, я присутствовал…
Миссия милосердия принесла одни расстройства. Безусловно, корветтен-капитэн соблюдал субординацию, но весьма прозрачно намекнул Эрхарду Мильху, что военно-воздушные силы… Как бы это сказать? Не оправдывают надежд. Одно дело погибнуть в бою, и совсем другое — вот так. Причем можно сказать, что вчера экипажу U-177 очень и очень повезло.
Роберт Гизе детально рассказал о ночных событиях. Поскольку субмарина стоит на верфи «Дешимаг», — Deutsche Schiff und Maschinenbau, — для устранения выявленных после учебного похода по Балтике дефектов, матросы и офицеры находятся в отпуске на берегу. Постоянную вахту на корабле несут шестеро, сменяясь, таков устав. Командный состав разместили во флотской гостинице, нижние чины в казармах Кригсмарине в гавани.
Воздушная тревога была объявлена в 1.05 пополуночи, примерно за четверть часа до начала бомбардировки — система предупреждения населения сработала если не безукоризненно, то очень вовремя: пятнадцати минут вполне хватило, чтобы спуститься в убежище. Не всем хватило, к огромному сожалению.
— Вам, например, — чуть более ядовито, чем следовало, заметил Мильх.
Корветтен-капитэн согласно прикрыл глаза:
— В офицерском клубе на Штеффенсвег, где я находился, нет собственного бомбоубежища, господин фельдмаршал.
Только в соседнем многоквартирном доме, но офицеры не могут пойти впереди гражданских и не вправе занимать их место. Кроме того, мы полагали, что налет не будет настолько разрушительным и массовым. Сирены воют почти каждый день, но обычно вражеские самолеты не показываются…
Дальнейшее можно описать кратко: гости клуба, по фронтовой привычке наплевавшие на потенциальную опасность, спохватились, только когда в северо-западной части города загрохотало. Да так, что самые убежденные оптимисты поняли: дело плохо. Хуже того, никто прежде не сталкивался с массированным бомбометанием по густонаселенному городу, особенно моряки, привыкшие к несколько иным методам ведения войны.
Первыми суть происходящего уяснили двое офицеров Люфтваффе, имевшие представление о нешуточной опасности, которой грозит налет сотен тяжелых машин. Звуки разрывов приближались с каждой секундой, в здании начали вылетать стекла. Во дворе, как следовало из распоряжений службы RLB, отданных в самом начале войны, были выкопаны щели-убежища, усиленные бревнами по стенам, — какое-никакое, а укрытие. Бегом!
Большинству повезло, успели. Роберт Гизе покинул здание одним из последних, поскольку выпил лишнего и на ногах держался не слишком твердо, чего от меня с Мильхом не скрыл: вы же знаете подводников, господа. На берегу ценен каждый час, вот мы и пользуемся моментом.
Бомба упала за домом, что спасло от осколков, но так или иначе корветтен-капитэна Гизе погребло под грудой обломков кирпича и дерева. Удивительно, отделался он довольно легко — перелом обеих ног, несколько ребер и сотрясение мозга. Ссадины и царапины не в счет. Спасательная команда извлекла его из-под завала на рассвете.
— Судового врача жаль, — закончил свое повествование Гизе. — Знаю, нелепые смерти на войне дело обыденное, но не так же! Два часа назад навестили инженер-механик и двое матросов с лодки, рассказали… Представляете, сама U-177 ничуть не пострадала, хотя стоявшую у противоположного пирса субмарину потопило случайной бомбой. Доктор Клаус Гросс был на борту, когда начался налет. На кой черт он полез наружу, представления не имею. Может, хотел добежать до убежища? Не знаю. Никто не знает.
Его убило прямиком возле рубки шальным осколком размером со спичечную головку — прямо в висок, представляете? Когда тело нашли, никто и предположить не мог, почему доктор Гросс мертв! Потом нашли крошечную ранку с капелькой крови…
— Сочувствую, — коротко и без единой эмоции сказал Мильх. — У вас будут какие-нибудь пожелания, господин корветтен-капитэн? Просьбы? Мы готовы их исполнить незамедлительно.
— Приглядывайте за небом, — проронил Гизе[20].
— …Вполне извиняю парня за отдельные и вполне оправданные резкости, — сказал я насупившемуся фельдмаршалу, когда мы возвращались в город. — Роберт Гизе совершенно прав: у нас нет действенной защиты городов.
— Знаю! — раздраженно воскликнул Мильх. — Поверь, Альберт, знаю куда лучше тебя! Ответить мы ничем не можем — программа производства тяжелых бомбардировщиков считается неприоритетной, а имеющихся в наличии машин критически мало! В распоряжении авиационного командования «Атлантика» всего три десятка «Кондоров», способных выполнять задачи бомбардировщиков и вдобавок совершенно неспособных конкурировать с «Крепостями»! Тяжелые, медленные…
— Ну а что бы ты сделал, окажись на месте рейхсмаршала? — сорвалось у меня с языка. — У тебя отыщется доступная пониманию неспециалиста концепция дальнейшего ведения воздушной войны? Кроме Геринга, есть три фельдмаршала авиации — ты, Кессельринг и Хуго Шперле! Неужели нет никаких разработок? Никаких планов?
— Есть, — сказал Мильх, как плюнул. — Планы Германа Геринга.
«То есть полное отсутствие каких бы то ни было вменяемых планов, — мысленно продолжил я. — Существуют „пожелания“ рейхсмаршала, во многом принципиально нереализуемые, в значительной мере фантастические и составленные при абсолютном непонимании экономических реалий. Так-так. Что, впрочем, не отменяет главного: у нас по-прежнему в наличии талантливые конструкторы, многообещающие проекты и практически не пострадавшая за время войны производственная база. А это немало, господин рейхсминистр. Очень немало. При разумном использовании, конечно. Чего нам так недостает — разумности…»
* * *
Самое сильное впечатление своей жизни я получил, именно находясь в Бремене — наши мытарства в Днепропетровске, угроза прорыва русских танков, пронизывающий ледяной ветер украинской степи и постоянное ощущение опасности не идут ни в какое сравнение с малоприятным вечером, который мы провели вместе с Юлиусом Аппелем и его сотрудниками.
Гауляйтер Пауль Вегенер пригласил разместиться у него в Ольденбурге, городе, совершенно не пострадавшем от налетов, — всего-то пятьдесят километров к западу, по не загруженной транспортом автостраде можно преодолеть за полчаса максимум. Я вежливо отказался, сославшись на необходимость постоянно присутствовать в разрушенном городе и координировать действия подчиненных мне служб — речь идет о важнейших оборонных объектах!
