платочек», «Землянку» и «Брат мой, Колька». Последней исполнили «Казак уходил на большую войну».
На этом концерте аплодисментов не было. Люди слушали молча. Под последние аккорды батальоны один за другим уходили в сторону линии фронта…
— Давайте еще проедем в одно место, там сейчас кавалеристы скоро в бой вступят, — сказал Семенов после концерта.
Мы проехали еще несколько километров по Киевскому шоссе.
Кавалерия. Лошади ржали, люди разговаривали, перекликались. Казаки в бурках и папахах уже были верхами. Нам дали для концерта грузовик, борта откинули и мы быстро забрались в кузов.
Я смотрел сверху на конников и почему-то вспоминал немецкую пропаганду. В интернете как-то вирусился ролик, где польские уланы с шашками наголо, в конфедератках, бросались на танки вермахта, а весело смеющиеся «арийцы» уничтожали их кинжальным пулеметным огнем.
На самом деле кавалерия во время Великой Отечественной использовалась для глубоких рейдов в тылы врага. Конные корпуса генерала Белова, генерала Доватора, а так же партизанское соединение Сидора Ковпака наводили ужас на фашистов, появляясь из ниоткуда, громя тылы, перерезая коммуникации.
Тридцать третья армия, попавшая в котел под Вязьмой почти вся погибнет, но конный корпус генерала Белова выйдет из окружения…
Казаки расступились, освободив место генералу Белову, который провожал их в бой. С репертуаром мы тут даже не мудрствовали, пели казачьи песни.
Казаки куда живее реагировали на концерт. Свистели, хлопали, один из казаков взлетел на грузовик и, обняв меня за плечи, попросил:
— А ну-ка, парнишка, жахни лезгинку!
Я заиграл и парень пустился в пляс под одобрительные крики зрителей.
— Молодец, Петро!
— Покажем фашистам Кузькину мать!
— Давай, наяривай!
Закончив танец, казак снова приобнял меня и сказал:
— Спасибо, братишка, уважил! После победы встретимся, еще спляшем! — и спрыгнул в снег.
Он вскочил на коня, а я растянул меха и запел:
— Шел казак на побывку домой, через речку дорогой прямой. Подломилась доска, подвела казака, искупался в воде ледяной…
Снова свист, снова крики. Я не знаю, что на меня нашло, но я громко произнес:
— Едут, едут по Берлину наши казаки…
— Во! Точно, в Берлине встретимся! — крикнул Петро, показав мне большой палец.
— Я верю… Нет, я знаю, что Красная Армия возьмет Берлин и покончит с фашисткой гадиной в её логове! И там мы вместе споем песню об этом. Но я спою ее вам сейчас!
И я запел:
— По Берлинской мостовой кони шли на водопой. Шли, потряхивая гривой,
кони-дончаки. Распевает верховой: — Эх, ребята, не впервой нам поить коней казацких из чужой реки.
Припев первый раз пел один, в полной тишине, только кони фыркали и ржали. Но повтор припева уже поддержали все:
— Казаки, казаки, едут, едут по Берлину наши казаки!
Песню приняли на ура. Петро снова подъехал к грузовику и, достав из-под бурки подкову, протянул мне.
— Держи, братишка, на счастье! В Берлине встретимся, вернешь! Тебе нужно только допеть до Победы!
Генерал Белов, стоящий чуть поодаль, скомандовал:
— В поход!
Конница двинулась с места, длинной лентой потянулась вдаль. Белов стоял на вытяжку со своим штабом, провожая казаков в бой. Его бурка топорщилась крыльями, и генерал немного напоминал орла.
Я растянул меха и заиграл бодрую маршевую мелодию.
— Ты ждёшь, Лизавета, от друга привета, ты не спишь до рассвета, всё грустишь обо мне. Одержим победу, к тебе я приеду на горячем вороном коне. Приеду весною, ворота открою. Я с тобой, ты со мною неразлучны вовек…
Собственно, песня старая казачья, её просто перепели для фильма в сорок втором году.
— В тоске и тревоге не стой на пороге, я вернусь, когда растает снег. Моя дорогая, я жду и мечтаю, улыбнись мне, встречая, был я храбрым в бою…
Только что веселые лица казаков теперь были серьезными, сосредоточенными. Они шли в бой. Шли умирать, но побеждать. И они победят. И обнимут своих любимых… те, кто доживут до свадьбы-женитьбы.
Я пытался высмотреть в ряду кавалеристов Петро, так лихо сплясавшего лезгинку, но со спины было невозможно отличить одного всадника от другого. «Твои слова, Петро, да Богу в душу. В Берлине обязательно встретимся!», — подумал я и закончил песню:
— Эх, как бы дожить бы до свадьбы-женитьбы и обнять любимую свою!
Мы стояли возле грузовика, пока последние конники не поскакали мимо. Генерал Белов, ехавший последним, придержал коня.
— Спасибо, товарищи! От всей души спасибо! — сказал он. — Никогда артисты еще нас не провожали в бой. Да еще так душевно, с такими казачьими песнями.
Его адъютант подошел ко мне и вручил складной нож.
— Трофейный, — пояснил генерал. — Золингенская сталь. На память об этом концерте.
И тронул коня. За ним поехали машины — легковые, несколько грузовиков, за одним из грузовиков дымила полевая кухня. Мы пошли к своему автобусу.
— Какая дикость! — брюзжал Нагибин. — Двадцатый век. Век машин, война моторов. И на конях против танков. Мне жалко этих благородных животных.
Он наступил в теплую горку конских яблок и выругался:
— Вот ведь грязные твари!
— Ой-вэй, как быстро у вас меняются предпочтения! — тут же вскинулся дядя Ёся. — Но это хорошая примета, к деньгам, точно к деньгам. Вы будете богаты, Нагибин. Очень богаты, — но дядя Ёся не был бы одесситом, если бы в свою медовую фразу не добавил ложку дегтя:
— Но если таки посмотреть с другой стороны, то свое к своему тянется, — заметил он, обходя Нагибина, который пытался очистить подошву сапога от конского навоза.
Я, с аккордеоном на плече, шел последним. Заметил, как из кармана Нагибина выпал его любимый блокнот. Пока мы пели, он стоял неподалеку и что-то быстро строчил. Блокнот раскрылся на последней странице и я невольно прочел: «Всюду валяются трупы лошадей. Иногда трупы зашевеливаются и даже подымаются на шаткие ноги. Лошадь стоит пять, шесть часов, день; я не знаю, что бывает с ними потом. Верно, снова валятся на снег. Почти все трупы разделаны, мясо снято с ребер, груди. Лошади на дорогах войны — не кавалерийские кони, а тягловые, грустные лошадки, самое печальное, что только можно вообразить. Шкура висит, словно непомерно большой чехол на кукольной мебели, черные мутные глаза на длинных мордах с детской слезой, шаткий шаг, — у людей я пока что этого не видел. Вот в чем загвоздка!»
— Нагибин, вы выронили, — я протянул ему блокнот и потом вытер руку о
