дурной! Он шутит так, — крикнул в след Михалыч. — До Китай-города еще час топать!
Он проехал несколько метров и остановил автобус возле нашего «куратора из Главреперткома».
— Вертайся обратно, — крикнул он. — Вещмешок забыл.
Нагибин, за эти несколько минут на собственной шкуре почувствовав разницу между теплым, протопленным салоном и морозным московским воздухом, быстро заскочил в автобус.
— Мне Подколокольный переулок нужен, — сказал он и, ни на кого не глядя, прошел в спальный отсек, схватил свои вещи и вернулся к кабине.
Так и ехал остаток пути стоя, держась за поручень. Когда он высадился, не попрощался, не поблагодарил Михалыча, за то, что подвез.
— Какой таки не воспитанный молодой человек, а ведь вроде из хорошей семьи, — прокомментировал вслед ему Иосиф Самуилович.
Следующая остановка у общежития Политуправления. Михалыч высадил нас, махнул рукой и уехал в гараж. Я знал, что ляжет он поздно, до полночи будет намывать свою «малышку», полировать бока, приводить в порядок колеса и копаться в моторе, исправляя сотню заметных только ему неполадок.
В общежитии нас ждала плохая новость — арестовали коменданта.
— Вчера его пришли и забрали, — сообщил дежурный. — Василий Егорович ни сном, ни духом, обошел все общежитие перед этим. Везде светомаскировка была нормальной. Кто включил свет и открыл шторы на третьем этаже — никто не знает. Так жалко Василь Егорыча, — дежурный был не просто расстроен, он был раздавлен.
— Ой-вэй! За нарушение режима светомаскировки коменданту теперь плохо придется, — дядя Ёся всплеснул руками и добавил:
— Я слышал, что за это плоть до расстрела.
— Это если повлекло тяжелые последствия, — заметил я.
— Ты не забывай, место тут непростое, рядом Генштаб и Главполитуправление. Но я завтра съезжу, поговорю кое-с кем, может, что выясню, — Иосиф Самуилович покачал головой. — Как раз завтра ты, Коля, Корзунову о поездке будешь отчитываться, пойду с тобой.
— Слушай, парень, а на третьем этаже много народу живет? — спросил дежурного.
— Да там вчера ночью всего три человека было. Остальные кто на дежурствах, кто вон как вы — по командировкам. Общежитие вообще полупустое стоит, — сообщил он. — Теперь вот неизвестно, кого пришлют, поставят вместо Егорыча какого-нибудь злого человека. Или того хуже, заставит тут всех по правилам жить, и ходить по одной плашке. Егорыч-то, хоть и шумел много, кричал порой, но человек-то душевный был, и справедливый.
Мы поднялись к себе и еще не подошли к дверям, как услышали голос Зинаиды Ованесовны. Она распевалась, гаммы чередовались с хлопками там, где должно звучать фортепиано. Но не успели мы подойти к своей комнате, как навстречу, с третьего этажа, прыгая через две ступени, слетел тот военный, что как-то предъявлял нам претензии в том, что мы громко поем. Он снова был в галифе, в исподней рубахе, на шее висело полотенце. Волос черный, мокрый, прилизан, на голове сеточка для волос. Офицерские усики тщательно подстрижены. От него за версту разило одеколоном с резким запахом, переборщил с «Шипром».
Он зло глянул на нас и, обогнав на пару шагов, забарабанил кулаком по двери.
Видимо, уже не первый раз за вечер, потому что в ответ гаммы прекратились, и Зинаида запела в полный голос:
— Поо-о-ю-ууу те-э-беэ бог Ги-ии-ме-эээ-нэээ-ей…
— Я найду на вас управу! — заорал товарищ в галифе. — Я вас всех тут к ногтю прижму!
— Ой-вэй, зачем так шуметь? — Тут же включился в конфликт Иосиф Самуилович. — Время таки совсем детское. Люди не ругаются, песни поют — радость ушам, слушайте таки с удовольствием. Или у вас уши болят?
— Да я вас… Да вы у меня… — задохнулся сосед с третьего этажа.
— Не любите музыку? Имеете полное право. Таки хотите я вам беруши дам? Очень хорошие, патентованные, не использованные. Мне их из Одессы перед самой войной прислали. Вставляешь в уши — и ничего не слышите, даже если вас ваша мама зовет. Полная и безвозвратная тишина.
— Вы еще и издеваетесь⁈ — «усики в галифе» рванулся к нам, сжимая кулаки.
Я как-то автоматически подставил ему подножку и придал ускорения, толкнув ладонью в плечо. Он начал падать и точно растянулся бы на бетонном полу, но Вова — добрая душа — быстро поставил тамтамы на пол и подхватил агрессивного соседа под мышки. Встряхнул — крепко так — и поставил на ноги. Тот не сразу обрел равновесие.
— Ты как, товарищ? — спросил наш великан, слегка нагнувшись, чтобы посмотреть пострадавшему в лицо. — В порядке? Я могу еще раз встряхнуть. Хочешь? А еще я к потолку могу подкинуть, я такие номера показываю.
Несчастный, бочком по стеночке обойдя нашу группу, начал подниматься по стеночке, крепко держась за перила.
— Тебе может помочь подняться? — крикнул ему вслед.
Тот промычал что-то невнятное, зло зыркнул на Вову, который снова поднял с пола свои тамтамы, и побежал вверх, ускорив шаг.
Я толкнул дверь комнаты — закрыто. Постучал, крикнул:
— Зинаида Ованесовна, откройте!
Тут же послышались шаги, повернулся ключ в замке, потом стукнула задвижка и дверь распахнулась.
— Мои дорогие! — воскликнула оперная дива. — Наконец-то! Я уже вся извелась тут без вас. И еще этот, псих в галифе!
Пока мы разбирали вещи. Раздевались, Зинаида Ованесовна рассказывала последние новости. Иосиф Самуилович сразу же спросил:
— Зиночка, а что вы таки не в больнице? Я же договорился с профессором Бакуревым, чтобы вас полностью обследовали и пролечили.
— Я пришла, меня прослушали, анализы взяли все, а потом, вчера вечером, в палату привели, а там люди в коридорах лежат. Девочки совсем молоденькие, после фронта. Я не стала койку занимать. А профессор сказал, что мне просто нервничать нельзя, с сердцем, сказал, сложно все. Ну я ему ответила, что после Победы приду и буду лечиться. Он мне порошки дал, сказал пить. Я вчера уже дома ночевала… — она сбилась на полуслове, оглядела комнату и вздохнула:
— Хотя… какой это дом?
— Ой-вэй! Ну не скажите, не скажите! — тот же возразил ей Иосиф Самуилович. — Дом — это место, где тебя любят и ждут. А здесь, в этой комнате, все всех любят и таки ждут. Так, Коля, Вова, идите ставить чайник и готовить ужин, — распорядился дядя Ёся. — А я пойду, побеседую с дежурным. Имею задать ему пару уточняющих вопросов.
Пока мы возились с ужином,
