в самое гиблое место предстоящей кампании. Само слово «отступление» здесь сочли бы пораженчеством. Но Варвара обошла его изящным оборотом.
Большую армию сжирают пустые склады, проданный интендантами овес, сгнившие мосты и крестьяне, увозящие телеги в лес заслышав канонаду. Если эта связка сработает, армия получит время на маневр. Лишние сутки, за которые успеют проскочить подводы, пушки и тысячи живых людей. И Варвара умудрилась упаковать эту стратегическую бездну в столбики цифр.
Я перевернул страницу. Дальше речь шла о Якунчикове. А это неожиданно.
«Якунчиков отправил к вам особую партию людей. Сам он, питая слабость к седой старине, именует их стрельцами. В реальности это обученные стрелки и крепкие работные люди при оружии. Способны охранять груз и не лезть с дурацкими советами под руку начальству. Я предупредила их старшего, что любую вольницу вы давите в зародыше».
Стрельцы. Надо же было додуматься. Исторический косплей, конечно, но как походное прозвище для военизированной охраны — сойдет. Казаки вон окрестили мои машины «Безногой» и «Пьяной телегой» вообще без всяких приказов сверху. Главное, что Якунчиков избавил меня от необходимости ходить с протянутой рукой и выпрашивать у штабных караульных.
В самом конце Варвара оставила приписку.
«Деньги на овес, сухари и найм подвод переведены через надежные руки. Счет прилагаю. Графу Толстому я отправлю отдельную депешу, дабы он пресекал ваши попытки сложить голову. Вы, Григорий Пантелеевич, должны быть крестным отцом ребенка, что вскоре родится у Воронцовых».
Что? Ай да Воронцов. Я улыбнулся, искренне радуясь за близких мне людей. Варвара в своем репертуаре — забота, упакованная в строки.
Глава 23
Сумерки только сгущались, когда прискакал вестовой. Возле «Авроры» суетился Фрол. Заметив, что один из мастеровых сунул сапог слишком близко к спицам, казак коротко стеганул его концом ремня по голени.
— Ноги береги, дядя, — бросил он. — Машина не станет лягаться, а я могу.
При моем приближении Фрол подобрался, стирая с лица ухмылку, хотя глаза все еще смеялись.
— К Безногим в ночь кого отрядить, Григорий Пантелеевич? Снова ведь полезут зеваки.
— Самого злого из наших.
— Выходит, мне торчать.
Я усмехнулся. Пробежав глазами бумагу, Толстой протянул ее мне. В корпусном штабе Витгенштейна желали видеть нас обоих. Текст составили на удивление гладко, упомянув меня как Саламандру.
— Пойдем налегке, — решил Федор Иванович. — Сегодня им наверное нужно пощупать, что ты за человек.
Давыдов перехватил нас у обочины, а Фигнер всю дорогу молчал, сканируя взглядом лагерь.
Избу штаба плотно обступили караульные. Внутри было жарко, собрание выглядело странно: для обычной попойки лица у офицеров были вымотанными, а вот для военного совета на столах стояло слишком много еды.
Адъютант чеканил имена. Толстой — граф, Давыдов — по чину, Фигнер — коротко. Мне досталось «господин мастер».
За столом сидели штабные, пара кавалеристов из кульневских, квартирмейстер и полковой лекарь. Сам Витгенштейн маячил в полумраке у дальнего края. Кульнев поприветствовал нас первым.
— А, Григорий Пантелеевич. Без чудо-телеги пожаловали?
— Сегодня пешим порядком, Яков Петрович.
— И слава Богу. А то все пойло выжрут ваши телеги, — усмехнулся он.
Послышались смешки. Толстой опустился на лавку рядом. Давыдов притерся к кавалеристам, а Фигнер занял место с краю.
Поначалу обсуждали обычные походные темы про грязь, кони, нехватку сена. Затем квартирмейстер будничным тоном перевел разговор на меня.
— Сколько лошадей требует ваша «Аврора» на переходе?
— В упряжи пара. Двоих держим на смену, на случай распутицы или тяжелых раненых. Кони у нас свои.
— Фураж?
— На общих основаниях. Понадобится сверх нормы — Федор Иванович согласует бумагу с вашей частью.
Интендант перевел взгляд на Толстого.
— Под вашу ответственность, граф?
— Вполне, — кивнул Федор Иванович. — Люди и тягло на мне. На Григории Пантелеевиче — механика.
Один из строевиков с шумом отодвинул тарелку.
— Да шут с ними, с колесами. Нижние чины перед боем падки на слухи. Наплетут им про секретные ящики и государеву милость — завтра половина полка попрется пялиться.
— Поэтому мы сами выставляем охрану, — ответил я. — Внутри хирургический инструмент, перевязка, стекло. Разобьют по дурости бутыль с лекарским снадобьем и вашему лекарю не с чем будет работать.
Услышав про медицину, эскулап тут же подался вперед.
— Собственный запас?
— Именно. Холстина, корпия, спирт, ножи, шины, фляги с водой. Упаковано так, чтобы в темноте можно нащупать нужную вещь вслепую.
— Кто определяет как уложить раненого?
— Врач. Мои люди следят только за ходом и фиксируют ремни.
— Брешут, будто идет мягче обычной телеги.
— Отчасти так. На подводе человека добивает тряска. «Аврора» мертвых не воскрешает, но гасит удары от ухабов и крепко держит пациента.
Гусар из свиты Кульнева уже без иронии подал голос.
— Допустим. А если распутица такая, что нормальная подвода садится на ось?
— Значит, и мы сядем, — я не стал приукрашивать. — На сухом тракте машина даст фору любому экипажу. В грязи по ступицу ее придется тащить на руках. В середину колонны ее ставить нельзя.
— Нужна отдельная позиция?
— По ситуации. Возле лазарета или с краю, чтобы вовремя выдернуть из строя. Диспозицию определяют командир Отряда и штаб.
Насмешки закончились, каждый за столом примерял эту непонятную штуковину к своему ведомству, пытаясь оценить и риски, и пользу.
Наконец молодой поручик озвучил то, что я не хотел бы затрагивать даже вскользь.
— А насосы ваши… тоже для лазарета приспособлены? Туда ведь никого не пускают.
Я не хотел врать, хотя заготовка была — дескать этот механизм помогает двигателю, все равно ведь не разбираются в его устройстве.
— Военная тайна? — усмехнулся юноша.
Кульнев легонько постучал костяшками по столу, тихо, но заткнулись все.
— Нижним чинам надобно знать, что телега вывозит раненных с поля боя и помогает везти депеши. А как оно там устроено — не нашего ума дела. Насмотрелся я на порубленных ребят в обычных телегах. Подбросит на кочке, и солдатик уже смерти просит. Если эта приспособа хоть немного облегчает муки, держать ее нужно под рукой, поближе к лазарету.
Молодой поручик буркнул себе под нос:
— Все равно полезут глазеть.
— До первого боя, — отрезал генерал. — Как только вывезут первого товарища, солдаты сами ротозеев гнать будут.
Напряжение спало. Слова Кульнева убедили, он авторитетом задавил. Окровавленного сослуживца эти люди представляли ярче чертежей.
Разговор резко
