дышит, жив. На Ворона — дремлет на спинке стула, перебинтованный и злой на весь мир, но в безопасности. На Ордынскую — бледную, измотанную, несгибаемую.
— Спасибо, Лена, — сказал я. Тихо. Не как начальник подчинённой, а как человек человеку.
Она чуть подняла уголки губ. Не улыбка — намёк на неё. Этого хватило.
Я закрыл дверь. Повернул ключ. И пошёл по коридору.
В ординаторской пахло кофе и йодом. Сочетание, от которого любой медик чувствует себя как дома, даже если дом — это комната три на четыре с люминесцентной лампой и столом, на котором нет свободного сантиметра.
Кобрук уже была здесь.
Она сидела во главе стола, выпрямившись, сцепив руки перед собой, и напоминала председателя военного трибунала за пять минут до начала заседания. Перед ней стоял стакан с водой, к которому она не притронулась. Рядом лежала папка с бумагами, которую она тоже не открывала. Потому что ей не нужны были бумаги. Всё, что нужно, уже было у неё в глазах. Тяжёлое, сосредоточенное, цепкое внимание руководителя, который понимает: штатная ситуация закончилась.
Напротив неё — Рогов.
Старший менталист группы Серебряного выглядел так, будто его пережевала и выплюнула мясорубка. Пластырь на разбитой скуле. Припухший левый глаз, который заплывал всё больше с каждой минутой.
Бурая дорожка от крови на верхней губе — подсохла, но Рогов не удосужился умыться. Или не нашёл сил. Руки лежали на столе, и пальцы подрагивали мелкой, нервной дрожью, которую менталист пытался скрыть, но не мог — нейроконтузия не спрашивает разрешения.
Но глаза были живыми. Злыми. Цепкими, как у бойцовой собаки, загнанной в угол, но не сдавшейся. Рогов был похоже из тех людей, которых можно избить, обстрелять и бросить на обочине, но нельзя сломать.
Я закрыл за собой дверь. Плотно. Щёлкнул замком. Подошёл к раковине, открыл кран, сунул руки под струю. Горячая вода потекла по пальцам, смывая засохшую кровь — бурундучью, воронью, человеческую. Три вида крови за одно утро.
Я вымыл руки. Вытер полотенцем. Повесил полотенце на крючок.
Потом сел за стол.
Усталость навалилась разом, как мешок с песком на плечи. Последние два часа я работал на адреналине. Это топливо, которое позволяет бегать, оперировать, кричать и принимать решения за долю секунды.
Адреналин кончился. Вместо него пришло другое: холодная ясность, в которой каждый факт занимал своё место с огромной точностью.
Факт первый: элитная группа Серебряного, четыре менталиста, обученных, подготовленных, вооружённых, была перехвачена на подъезде к Мурому. Не случайно. Не по ошибке. Целенаправленно.
Факт второй: засада была организована профессионально. Артефакторная метель, перекрывшая дорогу. Фура поперёк полосы. Ментальные удары невероятной силы. Это не работа одиночки. Это операция.
Факт третий: кто-то знал, что группа едет. Знал маршрут. Знал время. Знал состав. А знать это мог только тот, кто имел доступ к информации Серебряного.
— Анна Витальевна, — голос Рогова вклинился в мои мысли. Хриплый, севший, но деловой. — Мне нужно связаться с Москвой. Мы потеряли транспорт, Корнеев в коме, миссия провалена. Серебряный должен знать.
Я посмотрел на него.
— Серебряный не берёт трубку, — ответила Кобрук. — Я звонила два часа назад. Абонент вне зоны действия сети.
Рогов моргнул. Информация вошла в него, как скальпель в ткань, и по тому, как изменилось его лицо — мышцы вокруг глаз напряглись, челюсть стала жёстче, — я понял, что менталист осознал масштаб.
— Никто никуда не звонит, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно, без повышения, без команды, но с тем весом, который Тарасов называл «тоном, после которого стулья не скрипят». — Пока я не пойму, какого чёрта происходит.
Тишина. Лампа гудела над столом, и её звук казался оглушительным.
Кобрук молчала. Она знала меня достаточно долго, чтобы понимать: когда я говорю этим голосом — лучше дать мне договорить.
Я перевёл взгляд с Рогова на Кобрук и обратно. Медленно, давая каждому из них почувствовать вес того, что будет сказано.
— В моей больнице лежит магистр с чужой меткой на ауре, — произнёс я. — Мой фамильяр, которого я считал пропавшим, только что спас вашу группу ценой собственной крови. А на федеральной трассе, в десяти километрах от моего Центра, из ментальных орудий расстреливают элитную группу ментальных специалистов.
Я помолчал. Секунду. Ровно столько, чтобы каждое слово дошло и улеглось.
— А теперь, господин менталист, — я откинулся на спинку стула и посмотрел Рогову в глаза, — выпейте чаю, выдохните и расскажите мне всё. Кто вас ждал на трассе. Сколько их было. Чем били. И главное — кто знал, что вы едете.
Рогов посмотрел на меня.
В его заплывающих глазах сменялись эмоции — раздражение, усталость, привычка подчиняться только своему руководству, и поверх всего — понимание. Мужское понимание того, что он сидит в чужой больнице, разбитый, без связи, без транспорта, с человеком в коме за стеной.
И единственный, кто сейчас может ему помочь, — это лекарь с тяжёлым взглядом и руками, которые два часа назад зашили бурундука, а могли бы, при необходимости, и менталисту вправить мозги.
Он потянулся к кружке с чаем.
Медленно, обхватив обеими ладонями, будто грея пальцы у костра. Чай был больничный — крепкий, тёмный, заваренный в том жестяном чайнике, который стоял в ординаторской со времён, прошлой смены. Кобрук молча пододвинула сахарницу, молча села обратно. Она умела молчать так, что молчание работало лучше любого приказа.
Лёд в полотенце, прижатом к носу менталиста, подтаивал. Капли стекали по ткани, капали на стол, и Рогов не обращал на них внимания. Он собирался с мыслями. Я видел это по глазам — зрачки двигались, перебирая воспоминания, как хирург перебирает инструменты перед операцией. Выбирая, с чего начать.
— Для начала, — Кобрук нарушила тишину первой, и голос её звучал ровно, по-деловому, с той интонацией, которой она разговаривала с проверяющими и чиновниками. — Для протокола. Полное имя, должность, основание для присутствия в Муроме.
Рогов отнял полотенце от носа. Посмотрел на Кобрук, оценил и, видимо, счёл достойной прямого ответа.
— Рогов Константин Валерьевич. Старший оперативник Третьего отдела при Канцелярии магистра Серебряного. Группа сопровождения «Конвой-четыре». Цель — транспортировка пациента Величко из Центральной Муромской больницы в защищённый стационар. Основание — личный приказ Серебряного, устный, от вчерашнего вечера.
Он произнёс это казённым, уставным тоном, каким докладывают начальству, и мне на секунду показалось, что передо мной не избитый человек с заплывшим глазом, а офицер на построении. Привычка. Вбитая в позвоночник дисциплина, которую не выбивают ни
