должен?
— Ну не ругайтесь, не ругайтесь, — один из жонглеров приобнял реквизитора за плечи. — Вы же все можете, вы же волшебник!
— Волшебник, — передразнил его реквизитор. — Начитались сказок Лагина, теперь меня со стариком Хотаббычем путаете?
Он почти по пояс залез в большой ларь, загремел там чем-то, потом достал мешок.
— Вот вам еще один комплект, потеряете — пеняйте на себя. Будете потом у меня снежками жонглировать! — строго сказал он, но парни рассмеялись и, кивнув дяде Ёсе, быстро покинули реквизиторскую.
— Иосиф, ты тоже что-то потерял, старый мошенник? — сразу с наездом начал реквизитор.
— Ой-вэй, зачем так называть самого честного человека в Одессе? — притворно возмутился Иосиф Самуилович.
— Так то в Одессе, — усмехнулся реквизитор, — здесь другие правила. Так что нужно?
— Вот шел случайно мимо, и подумал: а нет ли у моего дорогого Василия Карловича случайно тамтамов? — сладким голосом произнес дядя Ёся.
— У меня их даже специально нет, — реквизитор даже растерялся. — Умеешь ты, Иосиф, озадачить, право, булаву родить проще.
Всю обратную дорогу по коридорам и переходам цирка Иосиф Самуилович хмурился, иногда загибая пальцы, иногда покачивая головой. Уже когда вышли, он воскликнул:
— Я первый раз не знаю, к кому обратиться, чтобы вернуть нашему ранимому мальчику Вове его игрушку!
— Давайте ёлку купим? — предложил я. — Хоть чем-то порадуем.
— Таки да, и эти замечательные игрушки тоже.
Мы направились к ёлкам, но тут же столкнулись с Михалычем. Он держал в руках пушистую красавицу высотой в полтора метра.
— Вот, хоть чем-то утешить Вову, — сказал он.
Еще минут пятнадцать выбирали украшения. Уже подошли к автобусу, когда услышали крик:
— Иосиф! Стой!
К нам, пыхтя, бежал реквизитор… с тамтамом в руках!
— Василий Карлович, таки родил? — воскликнул Иосиф Самуилович.
— Тьфу на тебя! Спасибо бы сказал, — проворчал реквизитор, сунув тамтам дяде Ёсе. — Случайно вспомнил, что наш клоун — Карандаш — хотел делать номер, но потом передумал, отдал барабан в оркестр, а там не пригодилось. С тебя причитается, — и он погрозил нашему еврею толстым пальцем.
— Ну это без разговоров, это как полагается! — пообещал ему дядя Ёся и торжественно, на вытянутых руках, внес тамтам в автобус.
— Смотри-ка, повезло! — воскликнул Михалыч.
— Таки да, любят нашего Вову где там, на небе, — согласился с ним Иосиф Самуилович.
Всю обратную дорогу до общежития Михалыч ворчал, жаловался нам на бюрократию.
— Это какой-то бухгалтерский произвол! — громко восклицал он. — Подарили нам автобус, от чистого сердца, поблагодарили за концерт, так и хорошо. Но нет, началось: сдал — принял, где стоял на балансе, у кого подписать. А когда мне всеми этими бумажками заниматься? Когда, спрашиваю?
— Сочувствую, может, как-то можно ускорить этот процесс? — я посмотрел на дядю Ёсю.
Тот пожал плечами и проворчал:
— Как ускорить? А никак не ускорить, тут даже я бессилен, — он нахмурился, будто вспоминая что-то важное. — Кстати, к слову про бюрократов и произвол. Сегодня Корзунов нам помог, но если такой донос или похожий на него попадет еще к кому-то, то к нашему «Огоньку» поднесут таки фитиль от пороховой бочки.
— Да, Нагибина надо убрать из нашей агитбригады, — согласился с ним, — и я, кажется, знаю, как это сделать.
Я вспомнил все тот же «Дневник» Нагибина. В нем он, уже будучи уже маститым писателем, без стеснения выложил все, о чем думал и что чувствовал во время войны и после неё.
— Нагибин трус и не скрывает этого. Ничего не скажу про его душу, но трус он физиологический. Любой намек на возможную смерть вызывает у него сильнейшую панику. Тогда он начинает вести себя мерзко, — произнес я, чувствуя, что в голове начинает складываться план.
— Ну напугать-то мы можем! — хохотнул Михалыч. — Это у нас как за здрасьте!
— Ой-вэй, таки даже боюсь представить, что из него полезет в момент испуга, — покачал головой Иосиф Самуилович, — и как дурно всем вокруг будет нюхать.
— Это вы правильно заметили, — я был полностью согласен с дядей Ёсей. — Когда Нагибин испуган, он готов пройти по головам, сдать всех, лишь бы самому выкрутиться. Тут надо очень тонко преподнести, чтобы он сам от нас сбежал.
— Может, проще ему морду набить? — предложил Михалыч. — Я всегда готов, как пионер.
— И потом сесть из-за такого барахла, как Нагибин? — возразил ему. — Тут надо сделать так, чтобы он сам ушел, еще и спасибо нам сказал.
— Может, забыть его где-нибудь? — выдвинул очередное предложение наш водитель.
— Ой-вэй, Михалыч, на тебя таки дурно влияют бухгалтера, ты становишься кровожадным! — воскликнул Иосиф Самуилович.
— Что есть, то есть, — не стал спорить Михалыч. — Вот просто как вхожу к ним в кабинет, так руки чешутся, кому-нибудь шею свернуть.
И он тяжело вздохнул.
Высадив нас с елкой, игрушками и тамтамом у общежития, он сразу уехал. Я взял в одну руку ёлку, другой зажал подмышку тамтам. Иосиф Самуилович придержал двери.
В фойе мы сразу обратили внимание на сияющую физиономию дежурного.
— Таки что, в наше отсутствие счастье раздавали? — задал ему вопрос дядя Ёся.
— Василия Егоровича отпустили! — воскликнул дежурный, не обратив внимания на сарказм, или не поняв его.
— Таки да, это повод, — Иосиф Самуилович толкнул дверь в кабинет коменданта.
Тот, видимо, в этот момент собирался выходить, и ему закономерно прилетело прямо в лоб.
— Ёся! — зарычал Василий Егорович, зажимая рукой ссадину на лбу. — Вот думал, если выпустят, я тебя просто расцелую, но скажи мне пожалуйста, почему мне тебя опять придушить охота?
— Таки это признак постоянства и твердых убеждений, — ответил настройщик.
— Вас там в комнате какой-то военный ждет, — сообщил комендант и повернулся к дежурному:
— Что сидишь? Бегом тащи бинт из аптечки. И зеленку не забудь.
Мы уже начали подниматься по лестнице, когда он окликнул меня:
— Николай, потом зайди, у меня на складе где-то есть запасная крестовина для ёлки. Поищем.
На втором этаже звучала лезгинка, ритм бешеный, почти такой же, какой Вова выдал на концерте перед кавалеристами генерала Белова.
— Если меня не обманывают уши, а они меня никогда не обманывают, то наш мальчик
