рукой влево. Наперерез нам неслась группа не меньше двух десятков всадников.
«Не успеем», — ёкнуло в груди.
Оставался один шанс — прорываться с боем. В тот же миг раздался визг, улюлюканье, а следом — нестройный залп не меньше десятка ружей.
Всё изменилось в одно мгновение. Жеребец подо мной резко ушёл вниз. В последний момент, уже на автомате, я успел вынуть ноги из стремян и сгруппироваться, глядя на стремительно приближающуюся землю. Краткий полёт — удар. Перевернувшись и крутанувшись, я с силой приложился левым плечом — это хоть как-то остановило хаотичное падение. С первой попытки встать не удалось, но, прихрамывая, я всё же кинулся к павшему жеребцу.
Мгновенная оценка: у ружья сломан приклад. Напряжённо следя за приближающимися всадниками, я нащупал кобуру — пистолет, слава богу, был на месте. Шашка неудобно болталась на боку. Метрах в двадцати лежало тело проводника.
Подъехал Аслан. Его лошадь, хрипя и роняя пену с губ, не переставала мелко перебирать ногами.
— Аслан, уходи! Я приказываю! — крикнул я ему.
Куда там! Он спрыгнул с коня, вытащил ружьё и, хлопнув лошадь по крупу, отогнал её. Тщательно прицелившись, выстрелил в ближайшего всадника. Быстро перезарядил — и снова выстрелил, на этот раз попав в лошадь.
Группа примерно в восемь десятков быстро приближалась к нам. Аслан продолжал стрельбу и успел сбить троих всадников. По нам открыли ответный огонь, осторожно окружая нас.
Я не стрелял — слишком далеко.
— Патрон нэт!
— Возьми мои, — кинул я ему свой патронташ.
Аслан продолжил стрельбу, тщательно прицеливаясь. Наконец наши преследователи решились на атаку со всех сторон.
На вскидку, я сделал четыре выстрела. Три попадания и один промах. Перезарядить не успеваю. Достаю шашку, отбросив ножны, и кинжал. Шашка простая, но хорошей выделки.
Враги, заметив, что стрелять мы не можем, ринулись в атаку.
Ближний всадник подскакал и занёс шашку для удара. В самый последний момент я резко перескочил на другую сторону и, уходя дальше, полоснул седока по левому бедру, нанеся глубокую рану. Тот вскрикнул и, выронив шашку, склонился к ране. Перескочив обратно, я прикрылся от другого всадника и, высоко подпрыгнув, метнул в него кинжал.
Толкотня лошадей передо мной мешала другим атаковать меня. Пользуясь суетой, я полоснул по передним ногам лошади ближайшего всадника. Лошадь с жалобным ржанием упала на колени, всадник завалился вместе с ней. Я, не теряя времени, полоснул его по шее.
Нападавшие осознали неправильность своих действий, отхлынули и, соскочив с лошадей, кинулись в атаку пешими.
Мы стояли с Асланом спиной к спине, отбиваясь от обрушившихся на нас ударов. Кто-то выкрикивал в азарте. Перекошенные злобой и яростью лица.
Атакующие отскочили, оставив троих убитых, и в этот момент раздался пистолетный выстрел.
Сильный удар в грудь — и я понимаю, что тело не слушается меня. Дикая боль растекается по груди, не могу вдохнуть. Падаю на землю.
Аслан почувствовал спиной, что командира нет. Он обернулся и увидел его лежащим на земле.
Он взревел с такой яростью, что почти мгновенно очертил шашкой круг. Его движение было столь стремительным, что двое не успели отскочить, получив резаные раны рук. Все отошли на безопасное расстояние.
Всем известно: самый страшный зверь — это тот, который понимает, что умрёт. Ему некуда деваться. Враги, стоя на безопасном расстоянии, переводили дыхание.
Аслан склонился над командиром.
— Достойная смерть для воина.— Прошептал он и затих. Тоненькая струйка крови вытекла из уголка рта.
Аслан стоял, широко расставив ноги, над телом своего командира. В правой руке он сжимал шашку, лезвие которой ещё хранило тёплую кровь, в левой — кинжал, готовый к последнему броску. Пыль на его лице смешалась с потом и слезами, которые он не позволял себе вытереть.
«Достойная смерть для воина» — эти слова командира, сказанные всего несколько минут назад, до сих пор звучали в его голове, отдаваясь глухим эхом в опустевшем сердце. Шайтан Иван уходил, как и жил, — с оружием в руках, глядя смерти в лицо. Но почему так рано? Почему сейчас?
Аслан обвёл взглядом врагов, окруживших их плотным кольцом. Десятки глаз смотрели на него — кто с ненавистью, кто с уважением, кто с нетерпеливым ожиданием крови. Он не чувствовал ни страха, ни сожаления. Только холодную решимость человека, которому больше нечего терять. Вокруг них, на вытоптанной конями земле, пропитанной кровью, лежало девять тел. Девять воинов, которых они с командиром отправили в рай раньше, чем подлый выстрел из пистолета настиг Шайтан Ивана. Тот, кто сделал этот выстрел, даже не вышел вперёд — спрятался за спинами других, трусливо дожидаясь, пока пуля сделает его грязную работу. Аслан запомнил его лицо. Запомнил намертво, до последней чёрточки.
Толпа расступилась. К нему выехал всадник на прекрасном караковом жеребце и остановил коня ровно в семи шагах — на расстоянии, которое уже не позволяло достать его ни шашкой, ни даже стремительным броском. Умный, опытный воин. Настоящий волк, а не шакал, стреляющий из-за спин.
— Кто ты? — голос всадника звучал ровно, без угрозы, скорее с любопытством человека, увидевшего редкого зверя. — Я знаю этого человека, лежащего у твоих ног. Шайтан Иван. Он мёртв.
Аслан молчал, только пальцы до хруста сжали рукояти. Кровь отлила от его лица, сделав его похожим на изваяние из серого камня.
— Я Аслан, из рода Джамах.
— Ты храбрый воин, — продолжил всадник, и в голосе его проступило неподдельное уважение. — Ты достоин жизни. Можешь уйти, и никто не тронет тебя. Возьми любого коня и уезжай. Я, Зелимхан Дакаев, даю слово.
Аслан долго, очень долго смотрел на Зелимхана. Глаза их встретились — и в этом взгляде было всё: и оценка, и понимание, и древний, как сами горы, диалог между теми, кто знает цену чести. Тишина становилась невыносимой.
— Нет, — наконец произнёс Аслан. Голос его звучал глухо, как погребальный звон, но твёрдо, как клинок дамасской стали. — Я не уйду без камандэра. Я дал клятву верности ему. При жизни и после смерти.
Зелимхан нахмурился, тронул поводья. Конь переступил с ноги на ногу, почуяв напряжение всадника.
— Он мёртв. Ты свободен от клятвы. Так велит разум, так велит закон гор.
— Нет, — повторил Аслан, и в этом единственном слове прозвучала такая непоколебимая уверенность, что даже опытные воины из окружения Зелимхана переглянулись и опустили глаза. — Разум говорит одно, а сердце — другое. Я не уйду без него. Ни сейчас, никогда.
Наступила тишина.
