что волшебник чуть не упал.
Потом подошла очередь отцу раздавать последние подарки. Достал из заранее приготовленного мешка небольшие свёртки — для вождя, для шамана, для охотников, которые помогали во время ритуала. Открывали при всех.
Вождю — серебряная пряжка для пояса, массивная, с гравировкой, изображающей горы и лес. Тяжёлая, добротная, явно дорогая.
Шаману — набор трав, редких, собранных в разных частях Британии, некоторые магические, которые не растут в горах. Завёрнуты в шёлковую ткань, перевязаны бечёвкой.
Охотникам — по большому топорищу, прочному, с зачарованным лезвием, которое не тупится и не ржавеет. Магловского производства, но улучшенному чарами.
Женщинам племени, которые помогали готовить еду, — по мотку ярких ниток для вышивки и по паре зачарованных больших бронзовых игл с широким ушком. Мелочь, но ценная в условиях, где всё приходится делать самим.
Каждый подарок принимался с кивком, с коротким словом благодарности на древнегерманском, с уважением, которого не было в начале нашего визита. Мы пришли скорее чужаками. Уходили не друзьями — слишком разные миры — но союзниками. Теми, кого помнят, кого ждут обратно.
Обед закончился, когда солнце начало клониться к западу. Племя неспешно расходилось, унося остатки еды, убирая миски и горшки. Отец и я остались у костра, давая себе время переварить происходящее, подготовиться к последнему, самому тяжёлому этапу — прощанию.
Вождь Грунвальд Каррг подошёл первым. Огромная фигура отбрасывала длинную тень на землю, закрывая нас от солнца. Встал напротив отца, протянул руку — не для рукопожатия, а кулак, сжатый, с костяшками вперёд.
Роберт понял жест, ответил тем же. Удар кулак о кулак — по-великаньи, традиционное прощание воинов. Глухой, мощный звук, от которого у отца дрогнула рука, но волшебник не поморщился, выдержал.
— Kjøttet var bra. Kom igjen, — сказал вождь, глядя Роберту в глаза.
Мясо было хорошим. Приезжай ещё.
— Приеду. Через год, — ответил Роберт по-английски, медленно, чтобы Гунар понял хотя бы интонацию.
Вождь кивнул удовлетворённо, развернулся, ушёл к своему шалашу. Не смотрел назад, не махал рукой. Просто ушёл, как и полагается великану, который не тратит время на сентиментальность.
Потом вышел шаман. Одноглазый появился из своей землянки, как призрак материализовался из тумана. Шёл медленно, опираясь на посох, каждый шаг выверенный, экономный. Старость давала себя знать, но в движениях не было немощи, только усталость от долгой жизни, прожитой между мирами.
Остановился передо мной, заглянул в глаза. Долго, пронзительно, словно читал что-то написанное внутри, что-то невидимое для обычного взгляда. Я не отводил взгляд, хотя хотелось. Ощущение было неприятным — словно кто-то копался в ауре или даже в душе, проверяя заплатки и швы, которыми соединили эти части.
Наконец шаман кивнул — удовлетворённо, одобрительно. Заговорил на древнегерманском, потом, неожиданно, перешёл на ломаный английский с сильным акцентом:
— Þinn vegr er eigi með oss. En vár máttr er fyrir þér. — Помолчал, подбирая слова. — Your path… not with us. But our strength… in you. Far. Vax. Far heill. Verðu at sambandi.
Отец перевёл то, что было на древнегерманском:
— Твой путь не с нами. Но наша сила в тебе. Иди. Расти. Будь здоровым. Стань мостом.
Мостом между мирами. Между великанами и волшебниками. Между магами и маглами. Между будущим и прошлым.
Кивнул, не находя слов ответить. Шаман не ждал ответа. Повернулся, пошёл обратно к своей землянке. Не попрощался, не пожелал удачи. Просто ушёл, как будто его работа закончена, и всё остальное — уже не его забота.
А потом осталась только мать. Фридвульфа стояла в стороне всё это время, ждала своей очереди, давая племени попрощаться первыми. Теперь подошла медленно, нерешительно, словно боялась, что стоит приблизиться — и я исчезну, растворюсь в воздухе, как видение.
Опустилась на колени передо мной, чтобы быть на уровне глаз. Огромные ладони легли на мои плечи, сжали — не больно, но крепко, цепко, словно пыталась удержать физически то, что ускользало во всех других смыслах.
Заговорила — быстро, сбивчиво, голос дрожал, срывался на рыки, которые у великанов заменяют рыдания:
— Lát hann hér! Láttu hann vaxa með oss! Ekki vil ek missa hann aftr!
Роберт переводил тихо, чтобы только я слышал:
— Она просит меня оставить тебя здесь, что бы ты рос в племени, рядом с ней, вместе с соплеменниками. Говорит, что не хочет снова терять тебя.
Мать продолжала, слёзы текли по щекам, падали на землю, на мои руки:
— Hvenær kemr hann aptr? Eftir ár? Tøgu? Tíu ár?
— Спрашивает, когда ты вернёшься?
Отец шагнул вперёд, положил руку на плечо Фридвульфы. Говорил твёрдо, но мягко, каждое слово взвешенное, продуманное:
— Фридвульфа, он полукровка. Ему нужен мир магов. — Помолчал, подбирая правильные слова, подыскивая доводы. — Ему нужна школа. Образование. Будущее, которое здесь невозможно. — Ещё пауза. — Ты сама видишь — он чужой для них. Племя его терпит, но не принимает. Не по-настоящему.
Перевел свою речь, стал еще как-то уговаривать на скандинавском. Произнес для нее целую речь. Но мать не отвечала. Молчала, глядя мне в глаза, ища подтверждение или опровержение отцовских слов. Я не знал, что сказать. Кивнул медленно, соглашаясь.
Фридвульфа закрыла глаза, вздохнула — глубоко, надрывно, словно выдыхала последнюю надежду. Разжала пальцы на моих плечах, опустила руки. Заговорила тише, спокойнее, принятие звучало в каждом слове:
— Ek veit. Ek hefi ávalt vitað. En hjarta sárir. Hvern dag.
— Я знаю. Я всегда знала. Но сердце болит. Каждый день, — перевёл Роберт.
Мать погладила моё лицо — большие, грубые руки, огрубевшие от работы, от жизни в суровых условиях, но прикосновение было нежным, осторожным, словно боялась повредить. Спросила, глядя мне в глаза:
— Munt þú mín gemla?
— Ты будешь помнить меня?
Ответил честно, насколько мог:
— Я буду помнить. Ты моя мать. Я не забуду. — Помолчал, подбирая слова. — Но моё место… там, с папой. — Ещё пауза. — Прости.
Мать кивнула, стиснула зубы, чтобы не зарычать снова. Обняла последний раз — долго, крепко, прижала к груди так, что рёбра затрещали, дыхание перехватило. Целовала в макушку, слёзы капали на волосы, мокрые, солёные. Я обнимал в ответ, насколько позволяли короткие руки, пытался передать то, что не мог выразить словами.
Потом Фрида отпустила. Медленно, нехотя, разжимая объятие по сантиметру за раз, словно каждое движение причиняло физическую боль. Выпрямилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони.
Расстегнула мою куртку, вытащила из под рубахи, подняла вверх над одеждой и расправила — подаренное ожерелье из костяных бус, нанизанных на кожаный шнур.
— Ber. Minnst þú mín., — сказала, перебирая бусины ожерелья, последний раз удостоверяясь, что я не потерял, не оставил, не забыл ее
