бросил эту затею. Получившуюся несъедобную, клёклую массу я каждый раз нарезал на мелкие кусочки, посыпал сахаром или иной присыпкой и допекал в печи, превращая в подобие сладких сухариков, чтобы не выбрасывать продукты.
С кексом на основе сливочного масла дела обстояли чуть лучше, но ненамного. Он получался съедобным, но не таким, как я помнил из прошлой жизни — не высоким и воздушным, а скорее плоским и очень плотным.
В итоге я решил выкрутиться и не гнаться за недостижимым идеалом. У меня хорошо получались плоские, но ароматные и вкусные коржи с нужной текстурой. В будущем, ближе к празднику, я планировал напечь несколько таких толстых коржей, примерно с палец толщиной, затем аккуратно срезать ножом неровные плотные верх и низ, чтобы получить идеальные диски, и собрать из них многослойный торт. Пропитать их сиропом, возможно, прослоить кремом или взбитыми сливками, украсить сверху шоколадом и орехами — должно получиться не хуже классического кекса. Финальную версию я решил отточить уже после дня рождения, ближе к самому Рождеству. А пока — я знал, что смогу приготовить для отца достойный подарок.
Мои тайные кулинарные подвиги и самостоятельное ведение хозяйства в отсутствие отца стали возможны лишь благодаря тому авралу, в котором он жил пару недель. Но к началу декабря Роберт, как человек энергичный и деятельный, наконец-то сумел разгрести накопившиеся завалы. Он выполнил срочные министерские поручения, закрыл самые горящие контракты, договорился с клиентами об отсрочках по остальным поставкам и восстановил привычный рабочий график. Его отлучки из дома снова стали короче и предсказуемее. И как только в его жизни снова появилось свободное время, он немедленно посвятил его мне. Видимо, чувствуя вину за то, что в последнее время оставлял меня одного, отец с удвоенной энергией взялся за мое воспитание. Так мои одинокие дни на хозяйстве сменились долгими совместными походами в безопасные области леса и вечерними посиделками.
Вечера эти мы проводили у камина, но не за детскими сказками, как раньше. После того как я доказал свою зрелость и продемонстрировал глубокие знания в самых разных областях, Роберт изменил подход к моему образованию. Теперь читал мне вслух свои собственные конспекты, учебники, справочники по магозоологии и травологии, а после обсуждал прочитанное, проверяя, насколько хорошо усвоил материал. Раз меня так интересовала магия, раз я показал способность понимать сложные вещи — почему бы не начать знакомство с магическими дисциплинами? Для чего-то своего, более серьезного и практического, мне было еще очень рано — палочка появится только при поступлении в Хогвартс через семь лет. Но теоретическая база, понимание основ магического мира — это можно было давать уже сейчас.
У меня сложилось стойкое ощущение, что отец намеренно выбрал именно эти дисциплины и подошел к их преподаванию с особой… скажем так, методичностью. Вместо ярких рассказов о драконах и единорогах он сосредотачивался на сухих классификациях магических существ по степени опасности, на подробном разборе признаков ядовитых растений и способах оказания первой помощи при укусах и отравлениях. В магозоологии и травологии присутствовал огромный элемент магической техники безопасности, своего рода ОБЖ волшебного мира — как не стать жертвой опасного существа, как распознать агрессивное поведение животного, какие растения ни в коем случае нельзя трогать голыми руками. Именно на эти аспекты делался основной упор, порой даже в ущерб более увлекательным темам.
Подозреваю, папа втайне надеялся, что такой подход — относительно нудный, перегруженный предостережениями и правилами безопасности — охладит мой детский энтузиазм по поводу раннего изучения магии. Что, столкнувшись с массой сухой теории и бесконечными «никогда не приближайся к…» и «всегда соблюдай дистанцию при…», я попрошу вернуть мне старые сказки. В его глазах это был наилучший возможный выбор: во-первых, как егерь, он обладал наибольшими знаниями и практическим опытом именно в этих областях и мог преподавать их уверенно. Во-вторых, эти знания действительно могли когда-нибудь спасти мне жизнь, учитывая, что мы живем в самой глуши леса, где опасность может подстерегать за каждым деревом. И в-третьих, возможно, надеялся, что скука возьмет свое, и я сам откажусь от этой затеи.
Ирония заключалась в том, что мне было действительно интересно. Взрослый разум позволял видеть практическую ценность даже в самых скучных на первый взгляд деталях. И папа с удивлением и, как мне казалось, некоторым разочарованием наблюдал, как его план провалился, а сын продолжал слушать с неослабевающим вниманием, задавая все новые вопросы.
Так, постепенно, мое внимание, ранее полностью сконцентрированное на выживании, адаптации и выстраивании отношений с отцом, начало расширяться. Укоренившись в этом мире, я получил возможность посмотреть по сторонам. Изучение магической флоры и фауны естественным образом подтолкнуло меня к более глобальным вопросам. Я начал осознавать, что наш дом, наш лес — это лишь крошечная, изолированная часть огромного магического мира, который живет по своим законам, сотрясается от своих конфликтов и стоит на пороге больших перемен. Параллельно с этим, благодаря газетам и радио, которые и я и отец регулярно слушали, я начал видеть и другую картину — картину мира внешнего, магловского, который тоже балансировал на краю пропасти. Два этих мира, магический и немагический, до этого существовавшие в моем сознании отдельно, начали сливаться в единое, тревожное предчувствие грядущей бури, которая затронет всех.
И чем яснее становилась для меня картина окружающего мира, тем сильнее во мне зрел внутренний конфликт. Идиллия нашего лесного убежища, его уют и безопасность, начали казаться обманчивыми. Счастье и покой, которые я обрел, были хрупкими, и я это знал. Каждый раз, когда отец привозил свежие газеты, я с тревогой вчитывался в заголовки. Мир неумолимо катился к войне. Великая депрессия душила Европу и Америку. В Германии набирал силу усатый художник-неудачник. А в магическом мире Центральной Европы укреплял свою власть Геллерт Гриндевальд.
И я, странный большой мальчик с разумом взрослого мужчины, сидел на ковре у камина и в очередной раз мучился классической дилеммой «попаданца». Имею ли я право вмешиваться? Что, если мои действия, направленные на спасение, лишь ускорят катастрофу? Стоит ли пытаться повлиять на глобальную историю, «написать письмо Сталину» с предупреждением о нападении или предупредить условного Черчилля или Рузвельта? Я снова и снова прокручивал в голове эти сценарии и каждый раз приходил к одному и тому же выводу: глобальная история мне не по зубам. Я — всего лишь ребенок, живущий в глуши. Любая попытка повлиять на большую политику будет выглядеть как бред сумасшедшего и, скорее всего, приведет меня в палату для умалишенных больницы Святого Мунго, а то и в застенки
