Потом про те его работы, в нынешние времена почти забытые, говорили, что в них слились голландский реализм и мистицизм Испании. Его называли реформатором, первопроходцем, создателем новой манеры живописи. Так и было. Но тогда он просто рисовал настоящий мир, реальный мир, полный чудес и ужасов. Мир, какой люди не могли бы увидеть, если бы он не помог.
Сейчас… мир остался прежним. Изменился только он сам. Нет, Август Хольгер просто не мог чувствовать себя маленьким, ничтожным, исчезнувшим, и он не чувствовал. Он вообще себя не чувствовал. Не мог найти.
Можно было забыть об осторожности — раз уж никто не собирался ему мстить, и никто не собирался его искать — вернуться к дайнам принуждения, снова стать собой. Новой личностью с новым именем и новой историей, но собой. Привычным. Жестоким и гениальным.
Не хотелось.
Потерять это чувство… старое, забытое с появлением в его посмертии Виолет, и сейчас неуверенно возвращающееся. Август перестал видеть себя в мире, но он снова видел мир. Если бы удалось вернуть еще и себя, он смог бы писать. Не так, как столетия назад. Не так, как в последние десятилетия. Не так. Иначе! Он сделал бы что-то новое. Опять. Реформатор, первопроходец, создатель… Творец. Он снова стал бы творцом.
Только осознать себя. Почувствовать свою значимость. Не через власть, жестокость и смерть.
А как? Как же тогда? Казалось, он разучился осознавать себя по-другому.
И когда разошлись первые слухи о том, что Старк открывает собственную галерею, открывает выставкой картин забытого гения, голландца Цезаря Ван Лудо, Август понял, что все — с самого начала, с того момента, как он принял приглашение выставиться в Алаатире — было спланировано. Задумано кем-то или чем-то высшим, той силой, которой удается все, но которая идет к цели непростыми путями. Он должен был стать злым гением, чтобы, потеряв все и преобразившись, вернуться к себе-прежнему, но по спирали, а не по кругу. Он должен был выйти на новый виток. И он выйдет. Галерея Старк — вот ступень, с которой он взлетит в новое небо.
* * *
— Мартин! — Виолет, наряженная в золотистое, короткое платье, всплескивала руками, беспорядочно металась возле барной стойки, перестук каблуков был быстрым, как щелканье кастаньет, — о, мистер Сплиттер, здравствуйте, давно вас не видела… Мартин, вы не представляете… Мигель, еще три пожалуйста!
Мигель невозмутимо разлил по трем стаканам виски. Виолет, наверное, металась с самого заката, и бармен успел привыкнуть к мельтешению рыжего и золотого.
— Я продала картину! — вампирша схватила стакан, — я продала картину! Давайте выпьем за это! И мне сделали заказ на серию. Давайте выпьем за это тоже!
— А это что, повод? — скучно поинтересовался Мартин.
Заноза зашипел на него и широко улыбнулся Виолет:
— Поздравляю, мисс дю Порслейн! И кто же заказчик? Это не секрет?
Злой коп, добрый коп. То есть, злой демон, добрый упырь. Виолет видела его не так уж давно, десять дней назад. Заноза и не думал, что она заметит его отсутствие, пока он оплачивает ее счета и передает через Мигеля модные журналы с Земли. Но, конечно, по сравнению с прежним графиком, когда они встречались и разговаривали каждую ночь, перерыв получился заметный.
Он получил от Виолет всю необходимую информацию о Хольгере, так что встречи стали не нужны. Так же, как не нужны стали сведения об убежищах Хольгера, Слугах, друзьях, партнерах и агентах — все то, что Виолет должна была рассказать сегодня или завтра, с исчезновением оставленной Эшивой метки. Интересно, расскажет? Вспомнит, вообще? Или Мартин настолько занимает все ее мысли, что об обстоятельствах своего появления на острове, Виолет уже и не думает?
Она однозначно предпочитала злого демона доброму упырю.
Забавно, что и Мартину нравилось быть злым. Нельзя сказать, чтоб они были созданы друг для друга, Виолет вообще ни для кого не создана, она то ли слишком сложная, то ли слишком простая… но в том, что касается удовольствия от боли и удовольствия от причинения боли, они друг друга нашли.
Только, даже понимая это, Заноза все равно не мог не шипеть, когда Мартин становился злым демоном. Нельзя так с дамами. Пусть им и нравится, все равно нельзя.
— Заказчики — Матучески из «Оленьей поляны», — Виолет взглянула с благодарностью. — Это особняк рядом с парком. Да вы, наверняка, знаете. С одного из холмов на «Оленью поляну» открывается прекрасный вид, и они разрешили мне его зарисовать. А сегодня пригласили в гости… — она взмахнула рукой с бокалом, — оказалось, им понравился пейзаж, теперь они хотят, чтобы я запечатлела их дом с разных ракурсов. И зимний сад. И усыпальницу. Не меньше восьми видов. А если я увижу в «Оленьей поляне» что-то еще, достойное внимания, будут рады, если я нарисую и это.
— Вкус у них есть.
— Об этом можно было догадаться, просто увидев их дом, — подтвердила Виолет с энтузиазмом. — Госпожа Матучески сама училась рисовать. Но не ушла дальше школьного уровня. Знаете, эти милые акварельки и портреты домашних, где ничего нет, кроме сходства.
Примерно то же самое Заноза мог бы сказать о картинах Виолет. О большинстве ее картин. Ничего нет, кроме сходства. Мисс де Порслейн рисовала, не покладая рук, в том числе и милые акварели, и портреты. Но если в портретах, во всех без исключения, не находилось ничего интересного, то пейзажи ей порой удавались. Прозрачностью вечернего света, дрожащими силуэтами, неожиданными вспышками красок в сумеречном воздухе Виолет умела передать такое же прозрачное, дрожащее и яркое одиночество. Оно даже грустным не было, оно было просто осознанным. Принятым, как данность.
Эти пейзажи, редкие, но несомненно талантливые, были как срез ее… души? Мартин говорил, что душа в Виолет спала, не просыпаясь. Ну, значит, как срез ее личности. Сила, которой никогда не найдется применения. Неспособность постоять за себя. Смирение, как следствие лени и страха, а не терпения и мудрости. Даже странно, что в сочетании эти качества становятся красивыми. Не должны ведь.
Впрочем, разве красота обязательно в том, чтобы драться и не знать страха?
Иногда стоит быть добрым, хотя бы из вежливости. Даже такие странные дамы, как мисс дю Порслейн, хотят, чтобы важные для них события были интересны еще хоть кому-нибудь. Стоит объяснять это Мартину? Или он спросит, почему ему должно быть дело до того, чего хочет мисс дю Порслейн?
На такие вопросы у Занозы ответов не было. А вежливость для Мартина не аргумент, потому что… ну, в общем, по той же причине. Он спросит, почему должен быть вежливым, и задача вернется к исходному пункту.
В последние дни, впрочем, Мартин мало о чем спрашивал. Если только не по делу. Он будто отошел на пару шагов и сохранял дистанцию. Понятно, почему он это сделал, но непонятно, почему вообразил, что Заноза позволит ему держаться на расстоянии.
Мартина нужно было вернуть. Нормального Мартина. А для этого нужно было вернуть что-то самому Мартину. Заноза не знал, как это что-то называется, но представлял, каким оно должно быть. Там было слово «доверие». И еще разное, пестрое, с виду запутанное. Пока не начнешь разбираться и смотреть, как что работает. Тогда путаница превращалась в схему, и «доверие» по-прежнему было ее основой. Если просто думать, без эмоций, отключив базовые знания о людях и причинах их поведения, то кажется странным, что это Мартин перестал доверять ему. Должно бы быть наоборот. Но люди состоят из странностей, и демоны тоже, и вампиры. Когда помнишь об этом, ничего странного в их поведении не остается. И в собственном — тоже.
Да. Парадокс. Снова.
Что бы ни думал Хасан по этому поводу… нет, не по поводу парадоксов, хотя он не очень их любит, и ворчит, когда с ними сталкивается. Так вот, что бы ни думал Хасан о странностях, но пока они есть, их нет. Вот когда их нет — это действительно проблема.
