бородатые лица на крыльце зажиточного дома. Бабы, позабыв о ведрах, торопливо взбирались по обледенелому откосу берега.
Царское войско замерло в ожидании.
— Дюжину послать, остальные тут подождут, — сквозь стиснутые зубы произнес наконец царь.
Больше не проронил ни слова. Лишь крепче сжал свой посох.
Но и этого было достаточно.
С полуслова понимать, чего желает государь, — обязанность слуг.
— Гойда! — молодым голосом крикнул Васька Грязной.
— Гойда! — густым ревом ответила братия.
В пляске взвихренного снега помчались по склону холма черные всадники, гикая и свистя.
Малюта по охранному долгу остался при царе.
Подъехали ближе к саням и оба Басмановых. Отец, Алексей Данилович, с непроницаемо хмурым лицом, поросшим бородой медового цвета, вглядывался вслед небольшому отряду и поглаживал рукоять сабли. Старший Басманов был крепок статью, несмотря на годы. Сидел на коне сутуловато, но весьма надежной посадкой — опытный старый воин. Сын его, Федор, хоть и унаследовал ладное сложение, зато выделялся в государевом войске голым лицом, капризным ртом и вздорным поведением. Под стать ему и конь — вертлявый жеребец-четырехлетка со злыми лиловыми глазами. Царь Иван в Федоре с недавних пор души не чаял, приблизил и обласкал своей милостью. Все остальные предпочитали держаться от такого любимчика царя подальше. Пугал опричников взгляд этого человека — липкий, наглый и опасный.
Кривя в улыбке рот, младший Басманов вертелся в седле, бросал взгляд то на отца, то на занесенные снегом крыши деревеньки.
— Будь здесь, — коротко и сухо, будто ветку надломил, приказал ему Алексей Данилович.
Федор шумно вздохнул и обиженно закатил глаза.
Малюта неодобрительно покосился на обоих. Так и норовят влезть промеж ним и государем, встрять повсюду, выказать верное служение. Алешка-то еще ладно, воевода все-таки заслуженный. А сын его… Того и гляди в царской спальне свои порядки заведет.
Старший Басманов, на правах приближенного, почтительно склонился с коня к царю.
— Справятся ли, государь?
Иван не удостоил его ответом. Бледный, с крепко сжатыми губами, царь застыл в санях угрюмой темной глыбой. Лишь рука подрагивала на вершине посоха.
Малюта едва заметно усмехнулся. «А не лезь, не суйся понапрасну. Царю виднее, какие приказы отдавать».
Басманов распрямился и цепко глянул в сторону соперника.
Но Малюте уже было не до того. Замерев в седле, он жадно вглядывался в происходящее внизу.
Всадники подлетели к ближайшему двору. С хриплым лаем выскочили из-под ворот собаки, заметались, преодолевая страх. Пытаясь ухватить конские ноги, подскакивали вплотную, но тут же отбегали, приседали на лапы и скалили клыки. Тут же одну из псин поднял на пику ближайший всадник, перекинул обратно за изгородь. Других вмиг потоптали конями и покололи. Грязной, по-татарски свесившись с седла, изловчился и рубанул лохматого черного пса, снес ему кудлатую башку. Через миг спрыгнул с коня, подхватил со снега собачью голову, хохоча, повернул оскаленную ее морду к запертым воротам и, кривляясь, пролаял:
— Гав, гав, гав! Дай поесть, хозяюшко!
Ворота уже ломали, били топорами, не дожидаясь. Щепились добротные доски. Мелькало темное железо, звенело, вонзалось, рушило преграды.
— Гойда! — зычный крик дюжего бородача Субботы Осорьина сквозь треск и шум.
Ворвались во двор, пробежали мимо приколотого пса, заскочили на добротное крыльцо и вышибли одним махом двери. Сквозь длинные сенцы — внутрь, в широкую избу. Там, под божницей у стола, замерли, перекошенные страхом, хозяин с женой и тройкой ребятишек. Младшего, сосунка еще, баба прижимала к себе, двое постарше прятались за нее. Хозяин, коренастый мужик в серой холщовой рубахе, завидя опричников, обомлел и упал им в ноги, заголосил неожиданно высоким голосом:
— Родимчики мои! Не погубите только! Нет у нас ни умысла злого, ни какого другого преступления…
— Ты Никитка Брюхан будешь, Илюшкин брательник? — перебил его Грязной, подойдя ближе. Псиную голову он поставил на чистый пустой стол, мертвыми глазами оборотил на хозяев. Сам же взглянул на иконы в божнице, снял с головы скуфейку, перекрестился.
Хозяин, краем глаза заметив это, осмелел, подполз к Васькиным сапогам.
— Я буду это, голубчики хорошие… Да разве вина на мне есть какая… Мы люди торговые да честные! Гостям любым рады, а уж царским-то людям…
Договорить Никитка не успел.
По знаку Грязного подскочили сподручные, Федко и Петруша. Пнули несколько раз по лицу и бокам, подхватили под руки, потащили к двери. Хозяйка лишь успела коротко вскрикнуть, перед тем как приколол ее ножом Василий. Осела на пол, все еще сжимая в руках запеленатого ребенка. Старшие дети, держась за ее рубаху, громко заплакали. Кричал и младенец.
— Омелька, подь сюды! — крикнул Грязной.
К нему, тяжело ступая, подошел огромный, медведеобразный Омельян Иванов.
— Отделай приплод, без остатка! — приказал Грязной, прихватил со стола собачью голову и направился к выходу.
Тем временем над деревней, еще недавно дремавшей в зимней тишине, летели крики, стоны, плач. Несколько домов уже подожгли. Разгорался, трещал и клубился вдоль улицы пожар.
Со всех дворов согнали мужичков да стариков. От слуг царевых никто не скроется, всех сыщут. Выставили в снег на колени, в два ряда, чтобы было возможно пройтись между рядами двум пешим. Баб же с детишками и старухами сгрудили на берегу, неподалеку от темной полыньи. Плыли над замерзшей белой рекой пар от воды и бабий вой вперемешку с детским плачем.
Опричники, затылками чуя государев взгляд сверху, из обоза, времени не теряли.
Первым решили отделать Никитку Брюханова, как главного виновника.
— Ты, стало быть, родня ослушника, нарушителя указа государева? — склонился над брошенным возле остального мужичья Никиткой высокий, ладный фигурой опричник Тимофей Багаев.
Никитка, задыхаясь, глотал морозный воздух:
— Голубчики, голубчики мои родные… Ежли что натворил Илюшка, так он обещался приехать… Ни сном я, ни духом ведь… Вот он уже скоро будет… С него и спрос держите…
Крепкое лицо Тимофея было бесстрастно:
— И тебе будет. Скидывай с него одежку!
Сильные руки сорвали с Никитки рубаху, портки.
Плача и трясясь всем телом, мужик попытался ухватиться за сапоги Тимофея, но тот без раздумий махнул саблей и отступил, чтобы не запачкаться.
Пронзительно крича, Никитка принялся перекатываться в снегу, тыча вверх обрубленную по запястье руку. Белыми осколками торчала в разрубе кость, заливалась кровью. От раны шел пар.
— Уд срамной ему отсеки! — со смешком подали совет обступившие место казни сотоварищи Тимофея. — Ишь как верещит, точно заяц!
Стоявшее на коленях мужичье в ужасе склонилось, чтобы не видеть.
— Плетей ему лучше всыпать! — подал голос Егорка Жигулин.
Опричники оживились:
— А и верно малец говорит! Дать по полной ему! Шелепугами его отходим, за милую душу!
Множество рук потянулись к заткнутым за пояс плетям и нагайкам.
