Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 79
от влажности ей было тяжело дышать. Почему там не было ни деревца, ни кустика? Редкие деревья словно специально отодвинули за периметр на безопасное расстояние. Даже трава напоминала грязь.
– Он крепкий орешек. Видимо, смирился, что ничего ему уже не светит. Ему шестнадцать, а кому в своем уме придет в голову спасать парня в таком возрасте? Он в системе навсегда. Отсюда наверняка попадет сразу в учреждение для взрослых.
– Вы думаете? До восемнадцати ему еще далеко. – Лилли поковыряла землю мыском туфли. – Когда он перестал разговаривать?
Охранник снял темные очки и вытер рукой вспотевший лоб.
– Года два назад. Сначала все время кричал. Всю ночь. А днем бросался на всех и на всё подряд. Дрался с другими мальчишками, работниками столовой, врачами, охранниками. Потом стало хуже. Он начал устраивать поджоги. Потом треснул одного парня головой об стену да так сильно, что у того глаз выпал из глазницы. А однажды охранник во время обхода увидел, что он пытался вскрыть себе вены куском металла. Крови было… Ему тогда чуть руку не ампутировали. – Охранник пинал грязь. – Взгляните на его правую руку, видите, как висит? – Он указал на мальчика, стоявшего по ту сторону забора из проволочной сетки. – Он потерял чувствительность почти во всех пальцах этой руки.
Лилли прищурилась, фокусируя взгляд. И верно, одна рука мальчика безжизненно свисала. Волосы длиной до плеч, светлые, как опилки, были убраны за уши. Выражения его лица она не видела.
– А однажды – уже после того, как из его камеры забрали все, кроме одной плоской подушки, потому что он все крушил, все портил, даже пол и стены – он начал повторять: будет взрыв, который изменит все. Он говорил это нам, охранникам, другим мальчишкам, своему соцработнику. Соцработник, что был до вас, встревожился и выяснил, что парнишка связался с какими-то психами, религиозными фанатиками и приверженцами превосходства белой расы… короче, с ребятами-жди-беды, и все из-за другого парня, который тоже поступил к нам и связался с этими идиотами. Соцработник сообщил об этом федералам, и тогда мальчик перестал говорить. Но его глаза… в этих глазах просто тонна дерьма, сами увидите. А кроме глаз, вы ничего и не получите. Неважно, что он знает или не знает – после определенного возраста эти мальчики потеряны… Когда такие дети понимают, что впереди их ничего не ждет, остается только ярость. Им хочется доказать миру свое право на существование, а ради этого все средства хороши. Охранник сплюнул.
– И все же мне нужно с ним поговорить. – Лилли достала и надела темные очки. Охранник не шевелился – толстый, неуклюжий, аморфный.
– Прошу вас. – Она взглянула на площадку; мальчик ее увидел.
Охранник проводил ее к главному корпусу. Мальчик, казалось, следил за каждым их движением. Она вспомнила, что прочла в его деле: приемный сын отца-одиночки, иммигранта. Жестокое обращение. Сомнительные воспитательные практики. Пренебрежение родительскими обязанностями. При всем при этом в начальной школе он получал высокие оценки – по правде говоря, поразительно высокие. Правда, потом скатился.
А в учреждении строгого режима оказался по обвинению в убийстве младенца и отцеубийстве. Предполагаемому обвинению.
Дело было темное, многослойное, как палимпсест[10], где уже никто ничего не разберет. Кто-то считал, что его нужно судить; другие сочли его безнадежным и психически больным, возможно, унаследовавшим безумие от своих неизвестных родственников. Доказательств против него было собрано мало, но его отпечатки были повсюду, хотя это ничего не значило, так как преступление произошло в многоквартирном доме, где он жил. Если бы хоть кому-нибудь было до него дело, если бы кто-нибудь взял его к себе, жизнь его могла сложиться совсем иначе. Как вышло, что от мальчика, учившегося на «отлично», застенчивого изгоя в очках, возможно даже одаренного, он докатился до такого? До инцидента он был абсолютно здоров психически и физически и никому не доставлял неприятностей. Был просто странным приемным сынком бедного отца-иммигранта.
И почему его дело оказалось на ее столе лишь спустя столько лет? Боже, почему? Мальчику уже ‹…› шестнадцать. Будь ему десять, у нее был бы шанс. С такими детьми еще можно работать. Но мальчики-подростки… это самое сложное. Угрюмые, злые на весь мир, с бушующими гормонами. Иногда ей казалось, что на плечи мальчиков ложатся все человеческие грехи, чтобы остальные люди могли притвориться невинными и сделать вид, что мир, который они сотворили, тоже невинен – мир, где этим мальчикам совсем не достается любви.
Микаэль бродил по двору и пинал грязь. Он плюнул на руку, растер слюну, пока рука не заблестела. Рассмотрел слово, которое выцарапал на руке заостренным обломком зубной щетки: ИНДИГО. Он залил в царапины чернила от шариковой ручки. Теперь ему не разрешали иметь ни ручек, ни щеток.
Он взглянул на женщину на противоположной стороне двора. Очередная соцработница. В голове мелькнула мысль: он мог бы сломать ей руки. Почему бы и нет? У его истории больше не было начала, не было конца. Она утратила смысл.
Сигнал возвестил о том, что пора возвращаться в камеры.
Он шел по коридору в свою камеру, по пути царапая костяшками бетонную стену. Прошел мимо мальчика лет девяти – тот обнимал себя за плечи, и штаны у него были натянуты до самых подмышек. Он был в очках. Микаэль тоже когда-то носил очки, но сейчас он уже не помнил, когда в последний раз четко видел мир. Он перестал носить их с того дня, когда во дворе вонзил дужку одному парню в горло. С тех пор никто не пытался его изнасиловать или повалить на землю; никто к нему не приближался. Тогда его чуть не отправили во взрослую тюрьму, да места не нашлось. Сейчас, проходя мимо девятилетнего мальчика, он ударил его по горлу локтем, и тот опрокинулся на спину. Микаэль совсем не помнил себя в девять лет.
В тюрьме для несовершеннолетних, когда его повалили на землю и держали – один даже наступил ботинком на его шею, прижав его к бетонному полу, – он почуял запах коленей мальчика, который его насиловал. Тот растер их в кровь, пока елозил туда-сюда по бетону. Лежи тихо, подумал тогда Микаэль. Потом можно будет убить их всех. Ты же убийца. Так записано в твоем деле.
Он навсегда запомнил этот запах – запах насилия. Запах медных монет.
В первые свои визиты в библиотеку в свободное от работы время Лилли изучила систему, в которой работал ее отец: посты, назначения, ранги. Узнала, какой пост отец занимал. Какой властью обладал и какие
Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 79
