французское, драповое с лисьим воротником?
— Обыкновенное, без воротника.
— На заказ шил?
— Жена в магазине купила.
— Ясно. А то вот если на заказ, то хорошо шьют во многих местах. У меня портной знакомый был — и пальто, и шубы, и другие всякие лапсердаки. Пальто они разные бы... — Вохромеев замолчал на полуслове.
— Я хотел бы получить свое пальто. Оно было на вашем племяннике, — сказал Аверин.
Сторож зашуршал чем-то в темноте, но не ответил. Аверину вдруг пришло в голову, что он говорит не со сторожем, а с тем самым многосуставчатым мохнатым существом. «С ума схожу», — подумал он, чувствуя, что сердце в груди не бьется, а дрожит.
— Странно у вас как-то, — сказал он, поражаясь своей искательной интонации.
— Ничего странного. Все идет согласно сложившимся обстоятельствам. Пожар — лей воду, потоп — строй лодку. Я тут полсотни лет, и разные обстоятельства случались, но личная жизнь моя идет неизменно, если, конечно, не считать мелких нюансов. А все потому, что по обстоятельствам живу и выше возможностей своих прыгнуть не пытаюсь. Семен, куда запропастился?! — закричал сторож так, что дрожащее сердце Аверина дернулось и рассыпалось на сотню кусков. — Я его теперь за огурцами послал и фонарик отдал, а то наберет в темноте какой-нибудь дряни. Он помидоры незрелые принес.
— Я между дверями лампу опрокинул, — сказал Аверин. — А Семен и эти... Еврипид и Диплодок Иваныч, тоже сторожат?
Вохромеев хмыкнул.
— Еврипид и Диплодок Иваныч лечатся. Трудотерапия называется. Разве не видно, что они того?
— Видно... — Аверин смешался. — Но если они того, то лечиться им надо в другом месте.
— Так это как раз и есть другое место, то есть то самое. То самое место для тех, кто того. Официально называется — психоневрологический дом-интернат для лиц престарелого возраста. Еврипид — это наш контингент, а Диплодок Иваныч как бы прикомандированный от родственного учреждения общего профиля. Ну там, если тяжелые работы какие, и как санитар хорош. Он теперь тоже вроде наш контингент.
— Так если есть контингент, то и обслуживающий персонал должен быть, — сказал Аверин с надеждой, хотя понимал уже: что-то здесь не складывается.
— Месяца два, как всех на новое место перевезли. Только ликвидационная комиссия осталась. Семен! — закричал Вохромеев снова.
— Значит, все-таки кто-то остался? — обрадовался Аверин.
— Мы и остались, мы и есть ликвидационная комиссия. Я сторожу, Семка и Диплодок при мне, а Еврипид за теплицей следит. Не бросать же почем зря огурчики-помидорчики. Когда контингент перевозили, предполагалось, что дозреет урожай и заберут Еврипида с Диплодоком, а теперь уж поздно, коли туман упал и вода поднимается.
— Не навсегда же.
— Оно, конечно, не навсегда. Ничего вечного не бывает. Я, считай, всю жизнь сторожу, а увезли бы Еврипида и Диплодока Иваныча, и стал бы я безработным, ибо не было бы подле меня братьев моих, коим я был бы сторожем. Спасибо — вода подоспела. А ведь кого только не сторожил, что только не сторожил! Семен! Где ты, черт тебя побери!
— Не оценили, выходит, — сказал Аверин; темнота спрятала от Вохромеева его насмешливую улыбку. Он пришел в себя и уже забыл о мохнатом существе.
— И не могли оценить! Какое счастье, что не оценили! — ответил Вохромеев. — А то ведь...
Но он не договорил. Заскрипело, и по глазам, свыкшимся с темнотой, ударил луч фонарика. Аверин загородился ладонью и сквозь растопыренные пальцы увидел Семена, который, обеими руками прижимая к груди охапку длинных кривых огурцов, светил фонариком и пытался ногой закрыть дверь — ту самую, что Аверин не сумел найти. Все объяснилось до сметного просто: на двери висела доска почета и, чтобы открыть проход, нужно было потянуть за ее край.
Вохромеев, который, как оказалось, стоял, облокотившись на постамент, взял у Семена фонарик и вынес из тамбура оставленную Авериным лампу.
— Стекло треснуло, — сказал он без сожаления.
— Я заплачу, сколько надо, — сказал Аверин.
— Да уж... — Вохромеев как держал стекло за узкую часть, так и швырнул его, словно гранату, в тамбур. — Чепуха, запасное поставим. Пошли кашу есть.
Они прошли в уже знакомую Аверину комнату, но лишь теперь он переступил ее порог и, когда сторож приладил новое стекло и зажег лампу, рассмотрел спартанскую обстановку. Из мебели было четыре предмета: табуретка, продавленная кровать с никелированными спинками, придвинутый к стене узкий стол с горкой помидоров и в углу, у входа, рогатая деревянная вешалка. Вохромеев опустился на кровать, которая задушенно пискнула пружинами, подождал, пока Семен вывалит на стол огурцы, и сказал:
— Ты зачем чужое пальто нацепил?
Семен метнулся к двери, но не сумел миновать Аверина и завертелся, кривляясь, на месте.
— Хватит баловать, — строго продолжил Вохромеев и зевнул. — А то я тебя ремнем. Лучше миски помой, и чтобы не как в прошлый раз.
Семен стащил пальто, подпрыгнул, закидывая его на рог вешалки, и, выхватив из темного угла задребезжавшую стопку мисок, побежал в темноту коридора.
Аверин опустился рядом с Вохромеевым, вытянул ноги и понял, что больше никуда не сдвинется. Тело ломило, и — сразу резко заболело в висках.
Вохромеев с кряхтением наклонился, выставив широкий зад, и выдвинул из-под стола бачок с кашей.
— Вот такая наша жизнь, — сказал он значительно. — Ты по специальности кто?
— Историк, педагогический кончал.
— Гуманитарий, значит, и руками делать ничего не умеешь. Работаешь где?
— Так... — махнул рукой Аверин. — А раньше работал в школе, и в газете, и... — Он запнулся, не зная, упоминать ли райком.
— В какой газете? Не в этой, как бишь ее... — Вохромеев пошарил на столе и протянул Аверину вырезку. — Не в этой?
Аверин повертел вырезку, посмотрел на свет; название газеты и фамилия автора статьи были отрезаны.
— Вроде нет, — ответил он неуверенно.
— Нет так нет. Обязательно почитай, когда будет личное время. Про нас написано, и обо мне есть — хотя наврали, конечно. И про Еврипида написали. Он там главный герой. А про Семена ни слова, будто и не топчет он землю. Входи, Семен, все равно знаю, что подслушиваешь.
Семен вошел, прислонился к спинке кровати и скрестил руки на груди. Он был лыс, и только на висках торчали почти перпендикулярно ушам похожие на перья волосы.
