по подушке ее волосы. Он закрывал глаза и все равно продолжал видеть высветленные волосы, белую кожу под ними, места соединений черепных костей, бело-желтые бугорки мозга. Его передергивало от отвращения, но патологоанатомическая картинка не исчезала, и он понимал — почему.
Впору было звонить 03 и проситься в психиатрическую. Раз за разом он видел, как, рассекая затылок, в бело-желтую массу впивается широкое и блестящее, немыслимо блестящее лезвие — то ли топор, то ли секира; это чушь, откуда взяться секире в таком деле, а топор — прямо Раскольников какой-то; проще индийской вазой металлической — одно время в магазинах полно было этих ваз, все накупили, и у него дома есть; горлышко у нее узкое, хорошо браться, и длина для замаха подходящая; если вазой — надо перчатки надеть, иначе следы пальцев останутся. И вообще острым нельзя, крови будет много, забрызгает. Лучше чем-то тяжелым, палкой толстой, чтобы без крови; а вдруг не удастся сразу и придется добивать ее, оглушенную? Нет, так не пойдет, лучше без всякой палки, схватить за горло, когда спит, вот как сейчас. Схватить, и самому закрыть глаза, чтобы не видеть агонии, и держать долго, пока совсем не затихнет, и потом еще немного, чтобы наверняка. А перед тем нужно прийти к ней незаметно, и обязательно днем, потому что нельзя будет врать жене про командировку, иначе никакого алиби не получится. И уйти надо будет незамеченным — провалиться можно на мелочи, случайная соседка на лестнице, например. Примелькался он тут, найдут без труда. Нет, лучше не дома, лучше взять ее с собой в какую-нибудь поездку, она только рада будет развеяться, и где-нибудь по дороге улучить момент, ударить чем-нибудь сзади. Нет, не в машине, в машине неудобно, лучше во время остановки где-нибудь у речки или пруда, чтобы тело в воду. Нет, тоже плохо, она может случайно обмолвиться кому-нибудь, подруге какой-нибудь, что едет с ним, и все — спекся! Нет, лучше по-другому, лучше будет, если она поедет к тетке, черт его знает, где живет эта тетка, но, наверное, где-то далеко, на поезде ехать. И он ее проводит, а сам догонит поезд на машине, зайдет на какой-нибудь станции, а она будет в купе одна — должно же хоть в чем-то повезти; он войдет, она удивится, а он улыбнется, и что-то скажет, и подождет, пока она повернется спиной, и ударит, и возьмет кошелек и сережки, кольца, чтобы подумали на ограбление. Надо будет выбросить все это потом, нельзя хранить у себя. Положить все это в кулек, камень туда же и — в реку. Точно: он спрыгнет с поезда где-нибудь возле реки, дождется, пока поезд замедлит ход перед каким-нибудь мостом. А замедляют ли поезда ход перед мостами? Кажется, нет. Впрочем, не важно. Важно — как войти и выйти из поезда незамеченным. Нет, так не пойдет, это невозможно. О, если бы был пистолет! Или нет — лучше винтовка с оптическим прицелом. Можно выстрелить с большого расстояния. Когда она поедет к тетке, проследить за нею и выстрелить. А винтовку утопить. Но нет — и это не проходит: следствие начнет копать, почему ее как какого-нибудь банкира, начнут просеивать всех знакомых; вскрытие определит беременность, и выйдут на него — не может быть, чтобы она хоть какой-то подруге про него не рассказала. Выяснят, что он тоже уезжал в это время, — и все. Выходит, если ехать в другой город, нужно крепкое алиби. Не жену же просить соврать. Но зачем уезжать, если есть винтовка? Можно сделать это здесь, потратив на все десять-пятнадцать минут, выскочить с работы будто в аптеку за лекарствами для сына, кто запомнит, сколько тебя не было — пятнадцать минут или полчаса. Надо высчитать, когда она наверняка окажется в удобном месте, где-нибудь рядом с новостройками или где ломают старые дома. Машину поставить за два-три квартала, выстрелить и быстро уехать. Но нет, винтовку не достать, да еще с оптическим прицелом — только в кино и видел этот прицел. Лучше без винтовки. Подстеречь, затащить в какие-нибудь развалины и руками за горло, главное — чтобы закричать не успела. Подумают на маньяка, каждый день пишут о маньяках.
Значит, так. От автобусной остановки к дому она идет мимо фабрики, там недостроенные корпуса. Я жду ее у входа на строительную площадку. Зима, темно, но надо все равно надеть что-нибудь потрепанное, вроде старой куртки, в которой теща огород копает. Я скажу ей: надо поговорить. Она растеряется, и нельзя дать ей опомниться, завести ее за вагончик и — действовать внезапно, чтобы ни звука не успела. Душить без жалости, потому что — если жалость, то мне конец. Ребенка она завела обманом, говорил же ей, говорил, чтобы береглась, а она специально, и врала, врала, что таблетки принимает, врала, пока можно было. Подло. Подлая. И не ребенок это. Яйцеклетка. Что-то гадкое, склизкое...
Аверин почувствовал, что задыхается. Он не заметил, как приоткрылась дверь и кто-то, подкравшись, сомкнул пальцы на его горле. Аверин открыл глаза, но ничего не увидел — вокруг была все та же темнота. Он ухватился руками за то мохнатое, что сжимало горло, засучил ногами и, слабея, понял, что умирает.
Умерев, он проснулся. Осознание того, что это был сон, не принесло облегчения. Существо с мохнатыми суставчатыми лапами притаилось где-то рядом. Аверин поднялся, осторожно потрогал дверь и убедился, что она заперта.
— Привет товарищу Фрейду, которого я не читал, — произнес он вслух.
Сон прошел окончательно. Извне не доходило ни звука, но по каким-то неявным признакам Аверин ощутил движение внутри дома и догадался, что утро уже наступило. Он проверил бумажник во внутреннем кармане пиджака; озабоченно ощупал натертую вчера пятку; надел пиджак, но тут же снял и прилег, уверенный, впрочем, что лежать придется недолго.
И все равно дернулось сердце, когда распахнулась дверь и в комнату вбежал Семен с фонариком в одной руке и хрипящим будильником в другой.
— Подъем, подъем — штанишки одеём! — заорал он Аверину в самое ухо.
Аверин поставил ноги сверху на ботинки и сказал:
— Доброе утро.
— На одевание, оправку, умывание полчаса, — продолжил орать Семен. — А спать одетым не положено.
— Иди ты! — вспылил Аверин.
— Я пойду, я-то пойду, — обиделся Семен. — А вот ты, комиссар, не плюй в колодец. Вылетит — не поймаешь!
Карлик выбежал, оставив дверь открытой.
— Ладно, — неизвестно кому сказал Аверин и стал одеваться. — Пусть так. Ладно.
