стихи экспромтом, играл на гармошке. Пел – конечно, только когда выпивал и в основном о войне. Никогда не забуду, с каким душевным надрывом он заводил: “Над нашим окопом снаряд разорвался. И снова послышались стоны солдат“.
Ему было о чём петь – он участвовал в двух войнах: Финской и Отечественной. Во время второй был ранен в позвоночник, осколок от снаряда так и остался в спине. Мы маленькими детьми часто трогали бугорок – шишку, под которой был осколок. Как вернулся он с войны с этим осколком и больной спиной, так и осенью 45-го года снова ушёл на лесоразработки. Отправили.
Войну и самые тяжёлые годы после мы провели в деревне Ешлозеро – в тридцати с небольшим километрах от той, где живу сейчас. Ешлозеро – место в ту пору было известное. Святая обитель (с четырёхвековой историей, упоминалась в текстах ещё при Иване Грозном), монастырь – центр притяжения верующих. Но, как говорится, до поры до времени. Советская власть уничтожила монастырь как организацию. В 1918 году семь монахов, не желающих покинуть обитель, вывезли в лес и расстреляли. И колокол с колокольни сбросили (мне бабка рассказывала, что четверо местных мужиков, что сбрасывали эту громадину, умерли в тот же год – нельзя так с богом). А дальше на территории монастыря были то летние лагеря, то лесхозпредприятия, то бараки да кельи, где жили мы – простые смертные.
Финскую войну я совсем не помню – как-то пережили. Всё, что происходило в Отечественную, помню урывками. Были мы без отца (если не считать его коротких приездов), без какой бы то ни было мужской помощи, да и без помощи вообще. Наша мама всё-таки была не местная, не с этих краёв – помню, отношение к ней было недобрым. С нами даже молоком не делились.
Весной, как только сходил снег, мама садила Генку на спину, меня брала за руку, и мы шли на клюквенное болото. Там мама разводила костёр, сажала нас рядом, а сама собирала клюкву – вот и поели. За работу в колхозе ей давали немного зерна – всё до зёрнышка шло в еду, мама его варила. По воскресеньям, когда женщины, имевшие коров, пекли что-нибудь, мама давала мне ведро и отправляла за водой на дальний колодец – к домам, где жили получше нашего: “Иди, может, кто-нибудь вынесет колобок“. Иногда везло, и мы делили колобок на всех. Но чаще кто-то из местных женщин подходил ни с чем (ни с колобком, ни с пресной ватрушечкой) и спрашивал: “Мать уже отстряпалась?“ А из чего маме было стряпать, если ни молока, ни муки не было в доме – разве что перетёртый клевер.
Ничего, выжили с божьей помощью. Мы с братом Генкой были самые старшие из детей. На нас ложилось много взрослой работы. Но в чём-то нас и берегли по-особенному. Помню, у нас с ним даже валенки были – правда, одни на двоих. Помню, зима, полно снега и мороз, но дома сидеть не хотелось. Мы бегали за речку к Антоновым: один бежит в валенках, а другой – босиком. Прибежим к ним и сразу на печку – греться. Обратно – другой бежит босиком. Так и носили по очереди.
Я слышала эти истории от бабушки. Кажется, слышала. Вот только в одно ухо влетало (следом заходила новая песня с MTV, или ноты этюда, или образ старшеклассника с дискотеки) – из другого уха мигом вылетало за ненадобностью.
Кукол тогда не было. Отец, как вернулся с войны, смастерил мне куколку из полена – были только голова и туловище. Я на неё тряпочки надевала, платочки – так и играла. Наша келья-дом стояла рядом с маленьким уютным кладбищем, где хоронили монахов, – там я с куклой и устраивала дочки-матери, среди могилок. Сейчас тебе бы дико показалось, а тогда никто от смерти не прятался: ни взрослый, ни ребёнок.
Мячика у нас тоже не было. А хотелось страшно, хоть небольшой. Помню, кто-то из ребятишек пошутил (или правда верил), что мячики выдают на конфетные фантики – надо было накопить 500 фантиков. А где их столько соберёшь, если мы и леденцов-то не видели? Мячик мы в итоге сделали из тряпок – играли им в лапту и кислый круг, на выбывание. Сладкого хотелось очень. Я однажды за кулёк слипшихся карамелек-подушечек (ты сейчас такие и есть не станешь) выпила ковшик браги. Ну и дрянное зелье, я тебе скажу. Но ради горстки конфет я бы и не такое выпила. Была настолько пьяная с этого ковша, что упала со скамейки в нашем бараке. Мама потом “показала“ мне брагу.
Как понимаешь, росли мы без изысков, на подножном корме – ели всё, что было съедобным. Ходили с мешочками по полям, собирали красные головки клевера, и мама их сушила. Затем растирала сухой клевер, смешивала с водой и пекла что-то наподобие колобков. В большом чугуне мама парила крапиву и ботву овощей. Ели всё это с удовольствием и занимали очередь, кому лизать остатки. Весной ходили по картофельным полям и искали прошлогоднюю картошку. Из этой гнилой массы получались съедобные лепёшки.
Хлеба не было – его выдавали только кому-то из рабочих. Когда был сезон дикоросов, мы постоянно пропадали в лесу (так и спасались от голода). Благо лес вокруг монастыря был богат и ягодами, и грибами. В основном рядом с воронками от гранат (последствия войны). Тут же в воронках находили черепа солдат. Мы даже брали их в руки и рассматривали, пока мама не видела.
Воронки от гранат и черепа? Чего?!
А ещё никогда не забуду, как в деревне сдохла лошадь. Хозяева её облили бензином и закопали. А местные женщины ночью разрыли землю и разделили труп лошади между собой. Маме досталась голова, которую она разрубила на куски и хорошенько промыла от бензина (как говорится, голод проймёт, станешь есть, что бог даёт). Потом варила её несколько раз: поедим похлёбку, она соберёт кости в тряпку и снова их варит. Вот так и жили. И выжили, смотри-ка.
Окажись бабушка здесь, на острове, – она давно бы уже организовала свой быт. От первого-второго-третьего блюда на костре до разведки к ближайшей деревне. Глядишь, и охоту бы уже освоила, владея одной ложкой. Но здесь была я. И я сунула руку в пачку с печеньем.
* * *
Помню я одну полянку с земляникой.
